Молитва Святой блаженной Матроны Московской
(19 апреля / 2 мая)О блаженная мати Матрона, душею на небеси пред Престолом Божиим предстоящи, телом же на земли почивающи, и данною ти свыше благодатию различные чудеса источающи. Призри ныне милостивным твоим оком на ны, грешныя, в скорбех, болезнех и греховных искушениих дни своя иждивающия, утеши ны, отчаянныя, исцели недуги наши лютыя, от Бога нам по грехом нашим попущаемыя, избави нас от многих бед и обстояний, умоли Господа нашего Иисуса Христа простити нам вся наша согрешения, беззакония и грехопадения, имиже мы от юности нашея даже до настоящего дне и часа согрешихом, да твоими молитвами получивше благодать и велию милость, прославим в Троице единого Бога, Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.
Добро пожаловать
на страничку Сестричества блж. Матронушки
церкви прп. Серафима Саровского
ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ
В недавней программе «Новостей» прозвучал сюжет о том, что в последнее время много стало людей, странным образом позабывших свое прошлое.
Люди эти лежат в клиниках страны, стараясь вспомнить – кто они и откуда, а врачи их содержат – до тех пор, пока им эти случаи интересны с точки зрения врачебной практики.
Я посмотрел с любопытством, и не более того. Но по прошествии времени, размышляя, вдруг пришел к мысли, которая в общем-то уже давно скиталась в моих подсознательных недрах, а сам-то я – кто? Сам-то я – откуда?
Я скитаюсь по непонятной мне жизни, бреду в неизвестном направлении, но где тот пункт А, из которого я вышел? И где тот пункт Б, в котором меня ждут?
Ждут?
Много легче стало, когда принял для себя Православие. Но и много сложнее. Увы, все мы Фомы неверующие. Увы, слишком много всяческих указателей торчат на жизненных перекрестках! Какие верные? Как не сбиться с пути истинного и вернуться туда, откуда убрел безпамятно и безразсудно – домой!
Вот она, со сказок знакомая, развилка – на три стороны. Направо пойдешь – страдать, налево пойдешь – страдать, прямо пойдешь – наслаждаться. И иду прямо, до следующей развилки.
А там – те же вопросы. И дальше, дальше… А там, наконец, развилка, на которой все три таблички одинаковые – страдать, страдать, страдать. И безконечный путь в муках. Пострадать нужно было раньше, сейчас бы отдыхал.
Да, я – Адам. И ты – тоже Адам, просто забыл об этом. На мне многовековые гири грехов, на мне пуды мертвой кожи, которые некогда были здоровой тканью. Я – инвалид, физический и нравственный. Ты – тоже, не обольщайся!
Страшно хочется обличить Еву. Но, как некогда Адам упустил ее из виду, а Змей тут как тут, так и теперь нужно нехотя признать, что Еву мы же и упустили. И даже сами говаривали одобрительно на партсобраниях: «Во, шпарит девка за емансипацию!».
Сегодня Ева в штанах, с сигаретой, с банкой пива и рожать не хочет. Грустный юмор получается. Отвечать нам перед Создателем. С нашего ребра сделано.
Ниже пойдут рассказы, если они у меня получатся, заметки. Пишу, потому что хочется зафиксировать на бумаге то, что обрывочно всплывает и может снова уйти; что трогает и кажется осмысленным. Я уже говорил, что с Памятью плохо у меня. А домой хочется. Может это и тебе как-то поможет, другой Адам? Ева?
ПОМИНАНИЕ
Одним из первых моих благих намерений при воцерковлении стало желание больше знать о своих предках. Прежде отца я слушал плохо. Теперь он проживал в другом городе, и жданные встречи с ним – прежним язычником, ныне пришедшим к Истине – были плотно заполнены полезной информацией, в которой я уже сильно нуждался и сделался готов принимать. Прежние занятия – «правильное» пиво, мобильные телефоны на парапетах бильярдных столов – меня более не привлекали. Рецидивы случались, конечно, но и то – из лучших побуждений, по собственной глупости новоначального, дабы резко не оставлять друзей. А глупость в том, что это равнозначно готовности «за компанию» сигануть в колодец со всеми вытекающими последствиями. Ничего общего с благородным мотивом «…за други своя…» такие вещи не имеют.
Мои старые друзья бодро шутят: «Не погрешишь – не покаешься!». Менее бодрые из них говорят, что они «еще не созрели». И «активных грешников», и «незрелых огурцов» я изредка посещаю, но с ними пью лишь чай, на провокации стараюсь не нарываться, на вопросы отвечаю, как могу.
О чем то бишь я? Как человек современный недурно владею компьютером. В обоих смыслах – и умею, и имею. Материалы о своих сродниках, по мере их накопления, я сохраняю в самой новомодной форме – на жестком диске электронного помощника. С течением времени подобрался приличный архив – жизнеописания отдельных родственников, генеалогическое древо и даже кой-какие фотографии. Это явилось для меня очень хорошим заполнителем высвободившегося от дурных пристрастий времени.
К описываемому времени я уже посещал церковь, однажды причастился, несколько раз подавал записочки о здравии и упокоении самых близких своих. От отца я узнал, что записочки эти весьма существенным образом могут улучшить положение людей, за которых поданы, особенно покойников, которые уже сами не в состоянии о себе позаботиться. Они могут лишь уповать на живущих, на нас с вами.
Так вот! – с самыми лучшими намерениями я распечатал на принтере весь реестр имен своих сродников из электронного архива, поделив на живых и мертвых. Причем, не особо рассчитывая на Божье всеведение, все это изготовил с полными ФИО – фамилиями, именами и отчествами. Я полагал, что таким образом убиваю двух зайцев – подслеповатым батюшкам будет легче зачитать на Проскомидии поданные имена, а в небесной канцелярии быстрее разберутся – кого именно нужно отправить «с вещами на выход» из адского заточения.
Получившиеся два солидных списка, я с гордостью понес в храм, предварительно снабдив сверху (как человек грамотный) восьмиконечными крестами, в глубине души рассчитывая на похвалу со стороны женщины-свечницы.
Она же почему-то посмотрела на меня, как на ненормального. Сейчас-то мне смешно и немного стыдно вспоминать и тот случай, и то, как долго, в полумраке Собора, переписывал я тупым коротышкой-карандашом на четвертушки бумаги своих дорогих сродников поименно – отделениями по десять человек. Упокой, Господи, души усопших родителей* моих, а меня грешного прости!
*Родители – все усопшие сродники.
ДЕВУШКА
В ультрасовременном вагоне скоростной электрички лечу в Питер. Раздвижные стеклянные двери, пластиковая отделка космического салона, мягкие кресла и расфуфыренные пассажиры – все наводит на мысль, что «Die Handlung spielt in Europa» – действие происходит в Европе (нем). Отчего-то грустно.
Во народ мы, русские! Когда приходится совершать ездку районного масштаба в раздолбанном «ПАЗе» среди мужиков, прочно пропахших табаком и перегаром, энергичных бабушек, стремящихся поставить на чужие колени корзину с огурцами, когда из незакрывающегося люка с потолка течет на голову так, что в салоне приходится открывать зонт и слушать матюги по этому поводу, времени на грусть не остается вовсе. Здесь, в электричке, есть.
Я относительно молод и привлекателен, прилично одет. Поэтому девушка, сидящая на соседнем кресле, не относит меня в разряд абсолютно безынтересных. Это я сознаю по нескольким небрежным взглядам, мимолетно брошенным в мою сторону.
Отсюда следует, что если захочу, то вправе завязать разговор, а уж если смогу его правильно повести, то заимею и дополнительные права. В третьем вагоне, скажем, есть бар...
Это отнюдь не значит, что на мне свет клином сошелся. Аналогичные права имеет, пожалуй, вон тот румяный паренек напротив, в замечательно голубых джинсах с модной жестянкой «Охоты» в руке. Лениво прихлебывает из нее и так же лениво поглядывает на мою соседку, осознавая свои права.
Но у меня шансов больше. Я старше, паренек молод – лет двадцати. А дианы, вышедшие на тропу охоты, четко знают, что взрослые дядьки посолиднее себя ведут во всех смыслах. И где гарантии, что у паренька в его кожаной сумке не лежат еще пяток банок пива, употребив которые, он запросто может превратится из средней руки кавалера в надоедного мальчишку.
Девушка совсем юная. Она очень красива, у нее светлые длинные волосы, прямой небольшой нос, припухлые губы, здоровая кожа лица, минимум косметики на нем, что предполагает наличие определенного вкуса. Но на ее личике уже присутствует незримый ярлычок. Это не та женщина-Лада, которая встретит суженого, полюбит, станет хранительницей очага. Это – товар с некоторыми потребительскими качествами. Потребить эти качества вы сможете, если товар оплатите и будете далее его надлежащим образом использовать и !!! – сохранять!
Одежда девушки – брючки и кофточка, рекламирует то, что реально имеется в наличии; подчеркивает, выделяет – информирует потенциального покупателя о его возможных выгодах. Остроносые, непрактичные сапожки, наманикюренные пальчики предупреждают, что товар рассчитан строго на ограниченный круг пользователей. Журнал «Лиза» в руках девушки, откуда глядят старые мальчики «а ля Бельмондо» с фальшивыми зубами и неестественным загаром, уточняет перечень встречных требований. Но, в принципе – торг возможен!
Я относительно молод, но и пожил достаточно, чтобы иметь дополнительные преимущества - печальный опыт. Я когда-то уже выбрал жену по сходным критериям. Мне хотелось привлекательную. Я не учел, что она будет привлекательной не только для меня, а немудреный ассортимент ее принципов не гарантирует мне спокойной семейной жизни.
Я смотрю на это нежное создание и вижу два варианта. Первый – она попадает в руки опытного пользователя, и он без лишних эмоций забирает себе ее красоту и молодость. Второй – она бульдозером едет по жизни простака, оставляя за безжалостными гусеницами полосы мертвой глины. В любом из этих случаев она не будет счастлива. Но для того, чтобы говорить о счастье, нужно прежде договориться о терминах. Что такое счастье? Ей, этой девочке, тысячу лет не нужно моего счастья. У нее счастье свое.
С этим счастьем «успешные» люди иногда прыгают с высоких крыш, а чаще живут, упорно убеждая окружающих своей внешней упаковкой в собственном благополучии. Благо-получии! Что за благо они получили?
Когда-то, еще девочкой, эта девушка знала подлинное счастье. Это – солнце, руки матери, вода, хлеб и многое другое, без чего действительно нет жизни.. Но не утратила ли она ценность этих понятий, уравняв их с деньгами, машинами, одеждами, признанием?
Будьте как дети! – насколько сложно уразуметь эту простую мудрость, дающую ключ к реальному осознанию подлинных ценностей. Как мне жаль эту девочку, как хотелось бы ошибиться в своем о ней разсуждении.
…Девушка вздыхает, поправляет волосы, поднимается с кресла и, прихватив сумочку с мобильником, специальной походкой идет в направлении третьего вагона, в бар. Охота продолжается.
ВСЕ МОИ ДЕТИ
Маша опять капризничает. Нет, гулять она любит, но ни в какую не хочет надевать розовую шапочку.
– Машенька, – уговариваю я, – на улочке холодно. Весна еще ненастоящая.
– Весна не бывает ненастоящая! – мудро отвечает моя пятилетняя дочурка – Не хочу шапочку!
Гриша терпеливо ждет у входной двери. Вероятно, он не был бы так терпелив, если бы не увлекся интересным делом - рост и интеллект трехлетнего малыша уже позволяют ему осознанно поворачивать ключ в замке, извлекая щелкающие звуки. За его занятием также внимательно наблюдает кот Васька, оставив на время даже нализывать лапу.
Вдруг дверь распахнулась, и в проеме возникло возбужденное лицо моего старшего сынка – Антона.
– Папа, скоро вы в конце концов соберетесь? Мама уже из парикмахерской вернулась.
С гулким топотом по всем этажам лестничной клетки, мальчишеским смехом и затяжным Машенькиным хныканьем мы спускаемся вниз, где нас встречает Татьяна Николаевна – моя жена, с роскошной прической на голове и несколько недовольным выражением лица.
– Тебе, Коля, ничего доверить нельзя! Зачем ты одел Маше эту дурацкую шапочку! – накинулась она на меня.
Машенька моментально стягивает с головы шапку и победно смеется, оголяя реденькие зубки.
– Холодно же еще, Таня! – недоумеваю я, зная, насколько щепетильна моя супруга в этих вопросах.
– Но не эту же… В этой у нее голова взопреет. Надо было беленькую одеть.
Погода не располагает к конфликту, апрельское солнце отражается в зеркальных лужах, в воздухе по-весеннему пахнет свежим огурцом, а дворники, поддавшись настроению праздника, убрали прочь с асфальта пачки из-под сигарет и пивные жестянки. Мы дружной семьей идем по родному городу в направлении парка. Прямо по курсу сияет золотой купол Софии, главного городского Собора, в который мы частенько теперь захаживаем. Зайдем и теперь.
Хлопотное это дело – быть главой семьи, состоящей в основном из малолетних шалунов. Миша, еще один наш сынок, по случаю выходного дня отдан на попечение одной из бабушек. Будь он здесь, шуму бы прибавилось пропорционально, но я таки жалею, что его нет с нами, что я поддался на уговоры тещи и жены, упросивших меня отпустить мальчишку на денек. Жалею, потому что очень уж мне отрадно видеть, как они меняются в лицах, становятся серьезными и сосредоточенными, когда заходят в Храм. Как они умилительно-неловко крестятся, как прекрасны их мордашки в отблеске свечей. Я люблю ходить с ними в Церковь. Я люблю выражение лица свечницы, когда она смотрит на моих детей. Я люблю отвечать на детские вопросы, которыми они меня неизменно засыпают, когда мы выходим из Софии. Вот и сейчас, только мы оказываемся на залитой солнцем улице, как Машенька, уже смирившаяся с розовой шапкой и находящаяся в самом благодушном настроении, вдруг огорошивает меня неожиданным вопросом:
– Папа, а если бы меня у вас не было, где бы я была?
Я хочу ответить ей как-нибудь шутливо, но у меня отчего-то вдруг перехватывает горло, я чувствую удушье, начинаю кашлять и … просыпаюсь.
Пробуждения бывают разные. Например, такие, которые к лучшему. Это когда тебе приснится кошмар – ты от кого-то бежишь, кто-то на тебя нападает. И когда ты, наконец, приходишь в себя, то с облегчением осознаешь, что это был лишь сон и все неприятности, которые ты сейчас переживал, лишь суть наваждение, ничего общего не имеющее с реальностью.
Но бывают другие пробуждения. Мое настоящее пробуждение другое, страшное.
У меня нет Миши, нет Гриши и нет Машеньки. Мои дети, разорванные на кусочки, валяются на неведомой свалке. Они не пойдут со мной на прогулку.
Их нет.
Рядом тихо сопит во сне жена Таня. Тогда она сильно переживала, боялась, плакала, просила у меня совета. А я, малодушно не говорил «ни да, ни нет», но, терзаясь похмельем, хотел одного – чтобы она уже перестала плакать, припоминая, не осталось ли в холодильнике пива. А потом я подъезжал на «иномарке» к зданию роддома, но с другой, с обратной стороны – с той, откуда выходят женщины с серыми лицами и осторожными движениями. С таким же лицом выходила моя жена. Я выскакивал ей навстречу, распахивал дверцу, осторожно усаживал, вручал цветы, что-то преувеличенно бодро рассказывал, пытаясь ее лицемерно утешить, а сам прикидывал в голове, как сейчас отвезу ее домой, положу отлеживаться на диван, куплю каких-нибудь фруктов подороже, а сам поеду к друзьям и нажрусь в «верной» мужской компании до поросячьего визга. И затем, за невозможностью подступиться сейчас к жене, подкачусь, если сложится, к какой-нибудь девахе с полным моральным правом.
Так было три раза. Так я стал убийцей и предателем. Трижды убийцей своей семьи и трижды предателем ее. Я не просто не смог защитить свою семью – я сам открыл ворота врагу. Я должен отвечать за свой грех. Но, к сожалению, не только я.
Четыре минус три – один. В нашей семье один ребенок – Антон. Неплохой парень. Очень любит своих двоюродных братьев и сестер. Он не виноват в грехах своих родителей. Но я теперь отлично понимаю, почему ему предстоит за эти грехи пострадать. Он может пострадать поменьше, но это зависит от нас с Таней.
Пока она спит.Но я уже проснулся. Я затепляю лампаду перед образом Божьей Матери. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистая Твоея Матери и всех Святых, помилуй нас!
ПРИШЕЛЕЦ
Я стою на автобусной остановке в ожидании своего маршрута и меланхолично созерцаю серую картину городского бытия – заплеванный асфальт, на нем – смятые сигаретные пачки, вывалившиеся из переполненной урны, пока не подобранные бомжами – санитарами города, опорожненные алюминиевые банки из-под «правильного» и неправильного пива, пригорюнившихся в ожидании неминуемой зимы голубей, и горожан с помятыми с утра лицами, источающих самим себе уже опостылевшее амбрэ вчерашнего праздника души.
У меня в руках сумка со спортивной амуницией: кроссовки, шорты, майка – все для волейбольной схватки. У меня есть все основания для личной радости: ничего не болит – ни голова, ни совесть.. Но грусть и жалость – вот они! – пришли как-то вдруг.
Меня ждет специфичный запах спортивной раздевалки, бодрые лица приятелей, веселые разговоры – словом, другой мир!
Да, другой мир! Сейчас я ощущаю себя пришельцем, нелепо торчащим у ларька, буквально изобилующего «товарами первой необходимости». Хорошо, что внешне я не сильно отличаюсь от окружающих – та же турецкая куртка, та же вязаная шапочка на глаза, разве что тупоносые ботинки подгуляли – сознательно отстаю от моды. Но, в общем, за своего сойду – а то еще, чего доброго, земляне аннигилировали бы меня чем-нибудь по голове.Стою и грустно наблюдаю.
Вот шествует семья – наверное, на «культурное мероприятие» – все из себя в рыночном импорте. Впереди глава семейства – во рту сигарета, локомотивный дым ветром относит назад, заставляя слегка морщиться, видимо, уже привычную жену. А вот дочка-школьница в яркой вязаной шапочке, возможно, не обвыклась. Она морщится гораздо заметнее и канючит, явно не в первый раз: «Ну, папа!»
Папа невозмутимо отвечает : «Дыши в сторону!»
Паренек по мобильному телефону «забивает стрелку». Требует, чтобы были новые «телки», водку обещает привезти. Смачно, со ржачкой, рассказывает о том, как «ломалась» Катя в пятницу, ушла сегодня утром. «Родаки» ее «замочат».
Бросив унылый взгляд на глянцевые женские груди, украшающие витрину бывшей «союзпечати», рыжий таксист спешно покупает «Антиполицай» – к его «Ауди» подошли клиенты.
Углядев рядом с моим ботинком невылущенную семечку, настороженно крадется крупный голубь, но невдалеке встали и спугнули его, продолжая оживленный разговор, две наштукатуренные особы среднего женского возраста. Они – подруги, одеты тоже не с «Большевички», волосы солидарно «убиты» фиолетовой химией, рядом самопроизвольно топчутся маленькие детки, модно «прикинутые» и вполглаза наблюдаемые, чтобы не лезли на проезжую часть.
Обрывки подслушанного разговора поведали мне, что одна из мамаш заночевала у другой, потому как живет где-то не очень близко, автобусы туда ходят не очень чтобы часто, муж объелся груш, а тем для разговоров накопилось очень много. И сейчас мамаша-гостья еще толком не решила – хочется ли ей ехать домой, потому что воскресенье еще не кончилось.
Запаздывает и мой автобус, поэтому мне удается дождаться развязки – мамаши и дети уходят «назад в гости». Я слышу голос гостеприимной хозяйки: «Пойдем-пойдем! А чего нам – потрещим, покурим, пивка попьем!»
Мне хочется размашисто перекреститься, но я, опасаясь привлечь к себе недоброжелательное внимание землян, рисую крест на ладони. Смотрю на золотой купол Софии, приподнятый над кремлевской стеной, и думаю: «Вот она, моя ракета! Я только что оттуда и в любой момент могу вернуться. А землян жаль! Очень!»
ВЫБОРЫ
Сотрудница рассказала такой интересный сюжет. В очередные выборы ей в почтовый ящик набросали предвыборных обращений от нескольких кандидатов в мэры. Принеся ту кипу домой, она с ходу была атакована маленьким сынишкой, который заявил мамаше претензию.
– Ты, – дескать, – уже выбрала Ельцина, Сама говоришь, ничего хорошего не вышло. Теперь давай я буду выбирать.
– Ладно, – сказала она, – бери эти листовки, внимательно изучи и прими решение. Я буду голосовать, как ты скажешь.
Сынишка сперва охотно и всерьез принялся за дело – читал, даже, насупив брови, делал какие-то пометки. Но хватило его ненадолго, он приволок скомканные листки матери обратно.
– Ерунда! – сказал мальчик – Выбрать невозможно! – И побежал к сверстникам во двор – по настоящим делам.
А ведь, пожалуй, устами ребенка, как и много лет тому назад, все так же глаголет истина, господа!
И КУДА ЛЮДИ ЕДУТ!
В свой день Ангела – Андрея Первозванного вместе с отцом еду на Васильевский остров, в Андреевский собор. 13 декабря выпало на субботний день. Выходной, утро, но в метро достаточно людно. На следующей станции в вагон заходят двое мужичков пролетарской наружности. Лица малость помяты, но уже веселы – похмелье отступило после пива, а впереди еще полных два дня. Они полны оптимизма и даже неплохо относятся к окружающим.
– Толян! Гля! – благодушно возглашает один, прихлебывая из яркой банки «Балтики» – Народу-то! Во – чудаки! И куда едут! Ладно – мы с тобой, а эти-то!
Я какое-то время улыбаюсь, а затем вновь опускаю глаза на «Последование ко святому Причащению».
ЕРУНДА!
Мать со взрослым сыном сподобились вместе прогуляться. Сын откровенно тоскует, но терпит, не желая огорчать «мамахен». Мать же необычайно довольна свалившимся на нее счастьем. На улице замечательно – мороз после оттепели разукрасил деревья драгоценным инеем, ветки причудливо изогнулись под тяжестью вчера еще мокрого снега.
– Сынок! Господи, красота-то какая! – восклицает мать в радостном возбуждении. Сын снисходительно смотрит на нее:
– Ерунда! Ты бы, мать, посмотрела, какую я вчера заставку «качнул» из Интера! Вот это красота!
РАЗГОВОРЫ
Работа наша чиновничья позволяет иной раз языки почесать в своем родном коллективе. Вы уж простите, уважаемые налогоплательщики, за такую откровенность! Впрочем, на качестве самой работы это сильно не сказывается. Когда соображаешь, как половчее письменно ответить не совсем нормальной старушке на жалобу, то без чашки чая для просветления мозгов иной раз и не обойтись. А то, что старушки бывают ненормальные, так это, опять же извините, голая реальность. И не потому, что я закоренелый бюрократ, а напротив – из чистейшей практики вывожу. Но речь сейчас не о старушках, хотя, может, когда и до них коснемся. Старушки бывают замечательные, а ненормальность их разная случается. С иной ненормальности хоть пособие рисуй для молодого чиновника, такая, я вам доложу, классика в смысле смеси психологии и специфики спорного предмета.
Но об этом как-нибудь в другой раз! Нынче тема была другая. Дождались мы, пока чай заварится, вытащили карамель с пряниками и заспорили на такую вот тему – отцы и дети. Очень актуальную!
На нас сильно родители огорчались, не понимая, куда можно прийти с такой молодежью, на них – родителях (как я теперь, неожиданно допер) весьма искушались наши дедушки и бабушки: но что творится с этой нынешней порослью – так уж просто ни в какие рамки не лезет! Наука развилась до последней крайности в смысле потребления, и пусть штаны с электроподогревом так и не вошли в привычку у широких масс, но все остальное уж точно на электричестве, виртуальное и нам непривычное и несвойственное. Сплошное баловство, а результатом – СПИД и наркота! На темы эти страшно волнуются на всех работах родители – и не только мы, чиновники, но при всем при том смущаются, предположим, пирсингом каким – а сами трудятся увлеченно над клонированными селедками с увеличенным сроком хранения, не видя в том ничего предосудительного.
Социум подобрался у нас разномастный и духовно недоразвитый, хотя это и не мне грешному судить, но наши Троицу с Пасхой путают, а на Рождество лезут целоваться друг с другом, было бы что налить. Потому и копали неглубоко – родители виноваты или школа с улицей, то бишь – окружение, что такие у нас нехорошие детки. Мне ненавязчиво удалось-таки «перевести стрелки» на родителей, и, именно про родителей-то мы и завелись – я старался побольше молчать, но, каюсь! – получалось плохо, как у человека лишь едва церковного, но уже шибко вумного. Признаю по-честному, но ведь не мог же я удержаться, слыша все ту же песню, которую сам недавно громко исполнял – дескать, время дюже тяжелое, родители гробятся за пропитание – потому улица побеждает. И далее тому подобное – телевизор это зло, но зло неизбежное и потому полезное. Учителя однозначно теперь все плохие, что удивительно при всем при том, что сами мы такие хорошие – откуда же они берутся – от плесени, что ли!
Одна сослуживица наша пережила серьезную моральную травму – потеряла мужа и кормильца. Выделяю про кормильца особенно, потому что помимо вдовы молодой, оставил он еще двух деток малых, за будущее которых она как раз таки очень сильно переживала, опасаясь вышеупомянутых – дурного влияния улицы и недостаточного внимания со стороны учителей. Про свою же собственную недостаточность она или умалчивала, или даже ею гордилась, упирая на сверхзанятость. Опасаюсь опять же впасть в осуждение, но, регулярно наблюдая ее, могу с уверенностью отметить в виде ремарки, что на многочисленные праздники, строго отмечаемые в нашем дружном коллективе в полном их ассортименте – языческо-русско-советско-международные, она таки время находила и даже очень сильно уважала на них подзадержаться, опять же оправдывая эту слабость своей усталостью от повседневности одинокого бытия. Сам еще помню и знаю, что человеку нецерковному на практике очень сложно обитать без никакой отдушины, еще молодому телу грустно ворочаться в одиночестве на скомканной постели – и от всей души сочувствую, но услуги свои в этом смысле теперь предложить и думать боюсь и не желаю! Не сужу, не сужу, а если и сужу немного, то прости Господи за столь страшный грех!
Но суть не в том. Внезапно вспомнив о покойном муже, сотрудница со смехом вспомнила его странную (на ее взгляд!) привычку, требовать к себе какой-то повышенной заботы и внимания. «Мой Сережа, – рассказывала она, – как поженились мы и зажили одной семьей, все какие-то странные желания выражал.
«Почему ты, Пуся, – обижается, бывало, – мне утром завтрак не готовишь? Я бы, дескать, кашку с утреца с удовольствием навернул».
Я ему отвечаю: а почему это я в свой законный медовый месяц должна в рань подыматься и тебе кашу варить! А он, к слову сказать, в это время институтскую практику проходил на заводе, вставал рано, мне же никуда не надо было. Так почему я должна с ним подниматься?»
Я смотрел на нее, клянусь, не с осуждением – тут уж точно нет! С жалостью глядел я на нее, али может еще – с непониманием. Серьезно она говорит? Да, как будто! Да и я ведь, грешным делом, не избалован на этот счет супругой.
«Он мне заявляет – моя мама всегда мне готовила завтрак!» А я ему – тут она как заново восхитилась тогдашним остроумным ответом – мне мама тоже готовила завтрак! А кто из нас кому что должен готовить, это еще вопрос…»
Пили мы чаи и в другие разы, но долго мне не давал покоя именно этот разговор. И уже потом, время спустя, все ж не утерпел я и спросил ее: «Скажите, Светлана Борисовна, если бы вдруг была какая-то возможность вернуть к жизни вашего Сережу, согласились бы вы каждое утро вставать в пять утра и готовить ему кашу?»
Она ответила мне сразу и не задумываясь. И ответ этот позволяет мне относиться к ней с уважением и надеждой, хоть она меня порой и не радует как непосредственно подчиненный мне по службе работник.
Но что такое наша работа! Она нужна, конечно, без нее тоже не обойтись. Но ведь позволяет она нам иной раз языки почесать в своем родном коллективе. Вы уж простите, уважаемые налогоплательщики, за такую откровенность!
Я – КОМАНДИР!
Первые дни нового года. Пусть не фанат я этого празднества языческого теперь, но и особо плохого в надеждах человеческих на лучшие перемены нет, наверное. Чего уж там злословить понапрасну! Да и ностальгия по детским ощущениям нет-нет, да и подкатит! Это, конечно, не Рождество Вани Шмелева, но тоже что-то доброе и светлое.
Например, елка в школе… Ее привозили вечером и тайно, чтобы побольше радости доставить детворе. Физрук Валентин Валентинович и учитель труда Петрович до поздней ночи безо всяких притязаний на сверхурочные стучали молотками и топорами в спортзале, устанавливая высоченное дерево. Мы, болтаясь по улице (дети тогда много гуляли), слышали эти звуки и знали, что завтра незыблемо состоится то, что происходит каждый год – радость встречи со сказкой.
А сказка эта ничто иное, как любовь. Нас взрослые любили тогда, я в этом убежден. Убежден также, как уверен в том, что сейчас любовь в дефиците. Дефицит любви пришел на смену советскому дефициту товаров народного потребления. Дефицит любви пришел с ликвидацией Долга и воцарением Права. Но я не о том хотел…
…На «депутатские» каникулы жена повела проведать ее родителей. Посидели, попили чаю, поговорили за жизнь. Я вспомнил в разговоре про их соседа – дядю Колю, которому симпатизировал за золотые руки и безотказность и которого давным-давно не видал – как, дескать, поживает старик? Как его жена – тетя Валя?
– Запил Коля «по-черному», – отвечал тесть – Даже из дома не выходит. Валя старая и болеет. Иногда добредет до нас, чтобы сходили за бутылкой, когда мужу совсем плохо.
Я предложил проведать их. Тесть согласился:
– Может вправишь ему мозги? Меня-то он не слушает!
Позвонив, долго ждали. Наконец за дверью зашаркали, дверь слабо приоткрылась.
– Привет, Валя! – преувеличенно бодро произнес тесть – Где твой?
– Спит, где ж еще, – дребезжащим голосом сказала сильно постаревшая соседка, зашаркала-побрела перед нами обратно, потому что в узкой прихожей мы бы с ней, толстухой, не разминулись.
В двухкомнатной «хрущобе» Беловых сильно пахло котами, но котов у них, отродясь, не было. Это был запах мерзости запустения. Тетя Валя проследовала на кухоньку, а мы, не желая менять своих планов, пошли из «залы» в другую комнату, традиционно служившую спальней.
На несвежем постельном белье, запрокинув голову, лежал бомжеватого вида старик – тощий, весь в наколках на дряблых руках и груди. Я помнил его совсем другим – шустрым, озорным пенсионером.
Он спал некрепко, сразу открыл мутные глаза, зашарил по кровати, чтобы опереться и встать.
– Сейчас… сейчас, – бормотал он, – гости… дорогие! С новым… годом!
В комнате пахло еще тяжелее.
– Давай, Коля, подымайся, одевайся, – опять же неестественно весело сказал тесть, – а мы на кухне с Валей тебя подождем.
…Он на удивление быстро пришкандыбал на кухню – в мятой пижаме, застегнутой не на те пуговицы.
– Ну-ка, – замахал руками на жену, не в силах внятно озвучить пожелание, – давай… это…
Тетя Валя равнодушно посмотрела на него:
– Не нукай, в холодильнике холодец, а бутылка твоя, эвон, на полу.
Сохраняя грозный, руководящий вид, дядя Коля слазил в холодильник, извлек грязную миску, гордо поставил на стол и извлек из-под него же початую бутылку водки.
Мы, насколько смогли доходчиво, объяснили, что не будем участвовать.
Дядя Коля несогласно мотал головой, он сохранил одно из золотых качеств русского человека – щедрость. А ведь в его положении эти оставшиеся «двести пятьдесят» воплощали в себе все сокровища мира. И этим он был готов, считал себя обязанным, поделиться. Я видел, что он мне искренне рад, рад настолько, насколько ему еще позволяли остатки разума.
Душа моя кипела и скорбела. Бедные русские мужики! Горемыки вы мои дорогие! Неужели не понимает тезка тети Вали, какие предприятия смерти открывает, какие ленточки перерезает, что благословляет своей губернаторской ручкой. Какие бюджеты наполняет и чем! Кровью, кровушкой простодушных тружеников! Ведь они же как дети малые, эти работяги!
Дядя Коля запихнул в себя рюмку, усилием какой-то там воли удержал внутри содержимое, взял в руки вилку, потянулся к миске, но передумал.
– Вы, это… давайте… вы-то… Андрюха…
Пришлось пригрозить, что уйдем.
Посидели, помолчали, не зная о чем говорить. Он, помалу, ожил:
– Как жизнь-то, парень? Давно уж тебя не видел.
Я сказал, что жизнь моя хорошая.
– Давай выпьем!
Я сказал, что не пью.
– А ты когда кончишь это дело? – строго спросил тесть у соседа.
Дядя Коля честно сказал, что не знает, когда кончит. И налил вторую. Выпил, но закусывать опять не стал. Немножко, будто, порозовел.
– Так выходит, дядя Коля, что не ты командир, а она, – вроде логично спросил я и показал на бутылку. Дядя Коля расправил плечи. Посмотрел на жену. Взял бутылку в руки.
– Не, не она! Я – командир! Я! – сказал и налил.
Мы ушли через пять минут. Дядя Коля провожал нас до двери и все повторял понравившуюся ему мысль:
– Я, я – командир!
Настроение у него было приподнятое. Под его командованием оставалось еще грамм сто с прицепом.
ПОРТРЕТ
На Невском проспекте, у Екатерининского сада всегда дежурят художники, готовые хоть с натуры, хоть с фотографии изготовить портрет. Образцы их творчества приставлены к чугунной ограде, с полотен смотрят на нас разные лица – грустные, веселые, задумчивые, вызывающие – но все красавцы, красавицы или чем-то необычные.
Я спешу, но все же на бегу заглядываю за плечо мужичка, держащего в руках фотокарточку. На снимке женщина среднего возраста и далеко не самой выдающейся внешности. Я вижу на лице художника, к которому обратился мужичок, скептическое выражение.
Невольно сбавляю шаг, оборачиваюсь.
Я вижу, что мужичку плевать на чужие ухмылки. Он хочет порадовать свою Дульцинею, он, видимо, ее очень любит. Он и сам-то не плейбой, одет невзрачно, но такой приятный, честное слово! Я вижу, как красавицы на портретах капризно завидуют его даме.
Иду дальше и невольно сочиняю красивую историю: Художник, поначалу неохотно, принимается за работу, а затем старательно, из чувства профессиональной гордости пытается разглядеть в фотографии что-то важное и интересное. И ему это удается! Портрет провинциальной женщины становится его самой любимой работой. Он делает с нее копию маслом и помещает в центре своей рекламной экспозиции. Простота и естественность образа вызывают восхищение многих прохожих, в том числе профессиональных деятелей от живописи. Портрет тиражируется, становится всемирно известным. Женщину поначалу называют «русской Моной Лизой», а затем, устыдившись, просто «портретом Лизы».
Женщину на самом деле зовут Елизаветой. Она живет с мужем Михаилом, заказавшим этот портрет, в поселке Шимск Новгородской губернии. Он – шофер рейсового автобуса, а она – кассир на автостанции. Они любят друг друга, своих троих ребятишек. Живут сложно, но мирно, а если и ругаются, то по такому поводу – Лиза до сих пор не может простить Михаилу, что он «бухнул» в Питере тысячу рублей на какую-то дурацкую картинку и остался без зимних ботинок.
Больше всего Лизу удручает то, что ее – дурнуху, муж повесил на видном месте в доме, смотрит сам и соседям показывает. Лиза не знает, что ее портрет стоит денег, за которые мужу Автотранс мог бы приобрести новый двухэтажный автобус. Она не знает, что в ней, в «дурнухе» люди всего мира находят что-то такое, что им помогает жить. Лиза не смотрит телевизор – работы по дому много. Да и телевизор показывает не все программы.
...Вольно же тебе сочинять! – скажет кто-то. Присмотритесь, хорошие мои, оглянитесь вокруг. Столько реальных, интересных, хороших и добрых историй. «Санта-Барбара отдыхает!» – как шутит молодежь.
СОСЕД
Он так и остался просто Саней – наш сосед по огороду, хотя сам уже дедушка и ему хорошо за пятьдесят. Если назвать его как-нибудь иначе, то он, пожалуй, может и напугаться. Да-да, именно, напугаться! Для него очень важно, как к нему относятся и за кого принимают. «Ты меня за кого держишь?» – так смешно интересуются эти простецы. А если его кто назовет Александром или, упаси Бог, Александром Батьковичем, так это для него означает ничто иное, как недоброжелательность. Саня, Сашка – это то, к чему он с детства привык и на что с готовностью откликается.
– Сашк! – озорно кличет мой дед, оторвавшись от лопаты.
– Чего? – тут же возникает из-за забора всклокоченная «простосанькина» голова.
Попробуй, задержись с продолжением. Немедленно припрется на наш участок все с тем же:
– Чего, Андреич? Помочь чего?
«Просто Саня» всегда готов прийти на подмогу. Копаться на своем огороде он, конечно, может без устали, но это намного скучнее, чем помогать. Он тянется к людям, как какая-то до глупости самоотверженная собачонка. Но, поскольку он не собака, а человек, то он не скачет, не виляет хвостом, не лижет руки, а говорит, говорит.
У соседа очень сложный выговор, особенно, если выпивши. Посмотришь на его азиатскую физиономию, послушаешь и рукой махнешь:
– Ну ты, Саня, и Черномырдин!
Саня юмор понимает. Смеется.
– Андрюх, ты это… – показывает руками в помощь языку – Давай… у меня есть…
– Пойдем, чаю попьем, – предлагаю я.
Для Сани предложение выпить чаю – хуже, чем по имени, отчеству. Шумно возмущается. А о чем он там излагает – ничего не разобрать, аж уши заболят от напряжения.
Я может и послал бы Саню куда подальше, несмотря на возраст. Но, во-первых, он сейчас будет нам пахать огород нашим мотоблоком. А, во–вторых, хоть Саня поддатый и надоедный, но я с ним в разведку-таки пошел бы.
Я вам честно скажу – людей, с которыми я пошел бы в разведку, можно на пальцах перечесть. Только вы не обижайтесь, пожалуйста! Я про вас не в курсе, а он – наш сосед по огороду.
БЕЗ НАЗВАНИЯ
На огромном крыльце торгового центра, не обращая внимания на проходящих мимо людей, женщина кричала на своего маленького сына.
Едва ли он мог совершить какой-либо серьезный проступок, потому что был совсем мал. Скорее всего, у женщины просто что-то не заладилось в жизни, а другого способа выплеснуть чувства, она не находила. Она сама еще совсем ребенок, их много теперь таких – внешне зрелых, но инфантильных.
И что толку от ее искусного макияжа, если сейчас ребенок плакал больше напуганный той злобой, что отобразилась на искаженном лице самого близкого для него существа. Вам, взрослые, наверное, тоже знакома такая ситуация. Мне, к сожалению, она знакома, безусловно.
Женщина кричала, не в силах остановиться. Если бы вдруг нашелся кто-то, кто бы вступился за ребенка и попробовал урезонить мамашу, то, скорее всего, он только усугубил бы ситуацию.
С другой, задней стороны роскошного торгового центра находится тюрьма. С центральной улицы не видна, но про нее отлично знают жители города; они привыкли к такой интересной особенности – сверкающий мир, воздвигнутый для тех, кто сегодня «при делах», а совсем рядом – отстойник для тех, кто хотел сделаться повелителем этого мира, но не смог.
Здесь тоже кричала женщина. И тоже кричала сыну. Кричала, что любит его, что виновата перед ним. И откуда-то из темного, зарешеченного проема доносился мальчишеский отклик. Ее сынок, ее кровинка, не подозревавший ранее, что на свете есть неволя, просил не то йогурта, не то свежего огурца.
Потом мать, сгорбившись, шла мимо многоэтажного маркета, мимо роскошных машин, стоящих рядами на парковке, к автобусной остановке.
…Они едут одним «шестнадцатым» маршрутным автобусом в Западный район. Мальчик, на которого ругалась мама, уже забыл о недоразумении. У него в руке большой чупа-чупс, а красивая родительница разглядывает обложку журнала, закатанного в целлофан. Рядом стоит мама зека и смотрит на маленького мальчика, что-то припоминая.
ЧЕРЕДА
Когда скорби – многое воспринимается глубже... Едешь с нарядными и беззаботными людьми в новеньком, сверкающем автобусе по ярко освещенному Невскому, падает пушистый белый снег, из качественных динамиков мягкий голос радостно сообщает, что минута разговора у Би Лайна почти совсем ничего не стоит, в «аквариуме» «Сайгона» за столиком читает книжку молодой парень, сознающий, что идеально вписывается в мизансцену… но ты едешь из Покровской больницы, куда положили твоего отца с инфарктом и ты тоже отгорожен от окружающих будто стеклом, как тот юноша в кафе.
Я видел батьку в лесу. Дома, в метро и в парилке. Но я никогда не видел его на фоне больничной кровати. А у мамы инсульт был уже давно. Я тогда просто не мог понять, что это такое. А она, наверное, не могла понять, как я не понимаю ее состояния…
Там казенные стены с облезшей краской, там линолеум вытерт ногами тех, кто тоже был молод и красив, а сейчас… им дали заглянуть в ту самую секретную накладную, в которой проставлены настоящие цены.
Я проезжаю мимо празднично подсвеченного Казанского собора, выхожу у людного Гостиного двора, спускаюсь в шумное метро, но перед глазами, как кино – инфарктное отделение, на стойке ординаторской выгородки бурлит в коридоре вода для чая. Сутулый дядечка с лицом, изрубленным морщинами, одетый в шерстяной свитер и шелковые китайские трико, тянет из розетки вилку кипятильника и уносит стеклянную банку в палату, где на одной из кроватей – мой отец.
От Автово еду на трамвае по Петергофскому шоссе. Здесь в блокаду держал оборону мой дед. В этом городе, на Фонтанке, сохранился дом, в котором родился прадед. Их могилы на Новгородчине сейчас тоже укрывает снегом.
И, странное дело, вдруг чувствую, что становится легче. Потому что осознаю банальность – все идет своим чередом. И мне тоже никуда не деться от этой череды, и эта причастность не пугает, но успокаивает.
ИМЕЮЩИЙ УШИ, ДА СБЕРЕЖЕТ ИХ!
Коль берешь в руки журнал или газету, будь готов, что они могут взорваться в твоей голове. И как бы там чего не повредило ненароком. Да, дорогой потребитель информации, стальные и даже пластиковые взрывающиеся страшные штучки – это теперь для неразвитых дикарей, так же, как некогда стрелы и копья. Проблема решается изящнее: вместо тонн и мегатонн всевозможных тротиловых эквивалентов мощность оружия определяется тиражом, а также мега- и гигабайтами.
Цитирую: «…реалии функционирования этого оружия в силу технического и интеллектуального разрыва мало доступны для восприятия широкого населения». Вам понятно, широкое население?
Дорогой обыватель, напряги свои извилины и попробуй все-таки оценить, насколько ты самостоятельно мыслишь, воспринимая окружающий тебя мир. И вообще, шел бы ты лучше погулять, мозги проветрить – по лесу, например. Прервать соединение? О кей!
НЕМНОГО О ЧУДЕСАХ
Настало, пожалуй, время и мне грешному присоединить свой слабый голос к хору славящих Господа и Святых его. Литератор из меня, как вы, наверное, уже заметили, никакой, но одно достоинство рискну сам себе поставить в заслугу – я не вру! Не сочиняю, а в несколько нескладной манере излагаю свои наблюдения, а также события, реально происшедшие лично со мной и моими сродниками. Так что восприму с готовностью любую критику, кроме обвинения во лжи.
Как я пришел в церковную ограду? Могу теперь уверенно сказать, что я шел в этом направлении, петляя и отклоняясь, уже давно. Методом проб и ошибок, выражаясь мирским языком. Но главные события, определившие сознательный путь, вот они!
На Рождество Христово двухтысячного года я в первый раз причастился Святых Христовых Таин. Сделал Это я не по собственному разумению, а по отцовой просьбе. Он специально, по такому поводу приехал из Питера в Великий Новгород. Сказать, что я «разваливался на части» во время Литургии, можно без малейшего преувеличения. Говорить, что на меня сразу нечто снизошло явным образом, напротив, нельзя – я возвращался домой в твердой уверенности, что повторить добровольно подобное мне никогда не по силам, да и без надобности. А дальше было вот что… Иду я однажды по улице в крайне затруднительном финансовом положении. Домой нужно было купить чего-нибудь, чтобы элементарно перекусить, а в кармане пусто. У жены в принципе можно было бы попросить, но крайне неудобно, потому что я в тот момент только поменял работу, а она моим решением была не очень довольна. Не подумайте, что смена работы была связана с нехорошими привычками – нет, просто я занимался поисками самого себя. Но, нехорошие привычки, конечно, имелись, о них еще будет отдельный разговор.
Иду я, значит, иду и, проходя мимо сберегательной кассы (банковского отделения – по-современному), вспоминаю, что когда закрывал свои предпринимательские дела (бизнесом я, понимаешь, занимался до того, а нынче устроился на госслужбу), то мне в налоговой инспекции посоветовали подать заявление на возврат переплаты налога – по авансовым платежам. Для этого мне пришлось открыть счет в Сбербанке, положив туда, отнюдь не лишнюю, пусть и небольшую, сумму. После этого, сообщив номер своего нового счета, поинтересовался – когда смогу получить деньги. Инспектор мне с усмешкой ответил, что может через год, а может и вообще…
С того времени прошло чуть больше месяца. И вот, когда мне пришло на память это дело, то я, как тот утопающий, хватаюсь за соломинку и захожу в сберкассу. И думаю: «Тут меня недавно в церковь отец водил, там, вроде, чудеса бывают. А вот если бы мне сейчас деньги поступили чудесным образом, то я бы сразу и свечку Николе Чудотворцу поставил, и десятую часть от суммы в их жестянку положил бы!» Причем, честно скажу, подумал я об этом с усмешкой и подошел к окошку больше «для прикола».
– Будете снимать? – спросила оператор, назвав сумму, даже превышающую ту, что задолжало мне государство.
Я утвердительно замотал головой, испытывая почему-то вместо радости некую оторопь. Потом, действительно, сразу же направился в Софию. Когда опускал «десятину» в жертвенник, то персонально поблагодарил про себя Чудотворца.
Но это не все! Когда придя домой, я вытащил с книжной полки заветную книгу, куда собирался припрятать оставшиеся от покупок деньги, то оттуда выпорхнула та самая денежка, что я оставил в церкви. Николушка, видя мое незавидное положение, посчитал возможным вернуть мне и мою первую благодарность.
То, что в книге денег не было, могу утверждать наверняка, поскольку «по бедности» я же ее до того и тряс, и листал, в надежде хоть десятку найти.Скептики могут смеяться и прекратить чтение. Для прочих продолжаю.
Незадолго до этого чудесного происшествия (я сознательно нарушил хронологию, имею авторское право!), мне предложили хорошие знакомые прокатиться с ними до Хутыни за водой. Мы частенько ездили за водицей на церковный колодец, потому что чай с нее получался заметно вкуснее, да и в глубине души все же верили, что она полезна.
– Зачем сюда? – спросил я, когда машина остановилась у калитки Хутынского монастыря, поскольку колодец расположен в другой стороне.
– Крещенье, – ответили мне, – праздник! Пойдем, свечки Богу поставим.
Я без видимой охоты подчинился. В новое тысячелетие мне хотелось войти, бросив нехорошую привычку (пагубную страсть – теперь я более категоричен) курения. Тем не менее в новом году я уже пару раз не удержался и подымил (покадил рогатому). Сейчас, войдя в храм, я, порывшись в своей грешной голове, вспомнил, что есть некий Пантелеймон, который помогает больным. У меня хватало ума осознавать, что болен!
– Скажите, – обратился я как-то робко к местной старушке, ловко переставляющей свечки на подсвечнике, – где тут Пантелеймона икона?
– Мученика Пантелеимона? Вот! – она показала на небольшую иконку, висевшую в сторонке.
Я подошел к иконе, всем своим видом давая понять, что здесь абсолютно случайно.
– Ну, Пантелеимон, – сказал, кривляясь сам перед собой, поскольку никого рядом не было, – помоги-ка мне курить бросить! – и подумал: «А я тогда в тебя поверю!»
После восемнадцати лет курения, вот уже пятый год, как я не курю… И хожу в церковь.
Святый Чудотворче Николае и Святый Мучениче Пантелеимоне, молите Бога о нас!
В СТОЛОВОЙ
Нижеследующий рассказик-зарисовку я родил в столовой. В очередной раз досадуя, что не догадался прихватить чего почитать, приткнулся в самом конце длиннющей очереди, а за мной тут же встали две симпатичных женщины бальзаковского возраста и русского размера. Их тоже огорчила перспектива долгого ожидания, но, по крайней мере, можно скоротать время болтовней.
– Ой, Любовь Ивановна, – посетовала одна для начала, – ужас! Одни мужики в очереди!
– Ну и что? – флегматично поинтересовалась другая.
– Так ведь намного дольше получится! Эти ужасные мужчины такие зануды! И выбирают долго, и берут – и первое, и второе, и третье!
Я отключился от диалога, поймав пищу для ума. Вспоминаю, как оказался в магазинной очереди за семейной парой, закупавшейся на ужин в бакалейном отделе. Я хоть и не гурман, но таки отметился в гастрономии, взяв «по бедности» куриные окорочка, кусочек сырку, сметанки и чего-то там еще. Эта пара, судя по одежде, не из нищих – кожаные дорогие куртки, у мужчины серьезная шапка, а у женщины – прическа, на стоимость которой можно несколько дней покупать сервелат.
Я хотел взять в бакалее какого-нибудь сладкого, чтобы попить с женой и сыном чайку. Секундное, в общем-то, дело, но впереди вот застопорилось.
– Мне, пожалуй, тот быстросупик… со вкусом бекона, – размышляла дама.
– А я себе со вкусом курицы возьму, – вторил мужчина.
– И вот этой лапшички, я вчера такую не брала, – имелась в виду опять же лапша быстрого приготовления.
– А мне тех кубичков! Я их опять хочу!
Определились, наконец! Мужчина держал открытый «дипломат», в который женщина складывала хрустящие и шелестящие целлофановые упаковки.
Рассчитавшись, они не сразу отошли от прилавка, контрольно пробегая глазами богатый нынче выбор полуфабрикатов. Немножко попрепирались еще (беззлобно) на предмет пристрастий друг друга – например, Галина Бланка против Деширака или вкус сыра против вкуса чеснока с хреном.
Посмотрев на часы, заспешили. До меня долетели обрывки слов: «С ума сойти… сериал… вечно с тобой!»
…Я очнулся в очереди от критического возгласа женщины:
– Я же говорила, Любовь Ивановна! Столько времени торчим, а всего четыре мужика отошли! Ужасные!
– Не переживайте вы так, – не удержался я, чтобы не пошутить, – по всем прикидкам мы скоро вымрем!
Женщины дружно рассмеялись.
– Нет уж, – сказала Любовь Ивановна, – вы уж не вымирайте, пожалуйста. А то и мы умрем!
– Тогда не запрещайте нам ни первое, ни второе, ни третье! – продолжил я наш шутливый диалог.
– И четвертое! – «ужасно» многозначительно сказала подруга Любови Ивановны. В очереди назревала дискуссия.
УТЕШЕНИЕ
Мне хочется рассказать об одном из многих «неслучайных случаев», когда я получил неожиданную и так необходимую поддержку свыше – поддержку, когда душе было трудно, хотя при этом я знал, что плохого не соделал. Это важно отметить особенно – что поддержка приходила в минуты сложные, но честные.
…Однажды, по долгу службы и в очередной раз мне пришлось участвовать в разбирательстве «непростых» людей на предмет их соседских разногласий – строящийся особняк ныне процветающего бизнесмена мешал жить потерявшему социальную значимость бывшему редактору некогда влиятельной газеты.
Непростыми эти люди были не только по своему настоящему или прошлому статусу, но и по своим душевным качествам. Усложняло их общее желание доказать окружающим собственное превосходство. Что характерно, желание было общее, но оно не объединяло, а мешало жить по-соседски: один считал, что время соседа уже ушло, а его только начинается, другой полагал, что еще сможет показать этим «новоявленным нуворишам», где «правда». В ходе разбирательства они не стеснялись в выражениях и «пытались оказывать давление» на мое должностное лицо, точнее – уши.
Мне пришлось задействовать в разбирательстве не только свои специальные знания в строительстве и юрисдикции, но так же и те, что приобрел в Православии. То есть, я, как смог, закрылся от их губительной злобы щитом Иисусовой молитвы, а также попытался их хоть капельку урезонить – в подобных случаях с риском позднее нарваться на проблемы от начальства все же стараюсь объяснить людям, что они люди; а как соседи, они обречены на нахождение компромиссов.
Но здесь это был мартышкин труд! Строительство развернулось на очень престижных землях, куда лезли всякие «крутые». В результате подобралась такая компания, что местная администрация посчитала для себя за благо не вмешиваться. Землевладельцы отстреливали соседских собак дорогих пород, устраивали показательные мордобои, но, в первую очередь, как «люди цивилизованные», естественно, писали, писали, писали – в высокие инстанции – чтобы руками нашего брата-чиновника устранять конкурентов или добиваться желаемых разрешений. И понятно, что когда кто-то из наших приезжал, его тут же пытались … приручить.
Сейчас мне тоже многозначительно «делали глазки» и пытались взять за пуговицу. Обоим спорщикам пришлось пообещать непременно передать приветы отыскавшимся общим знакомым высокого ранга и, чувствуя безмерную усталость, я откланялся, пообещав изучить документы и прислать ответ.
Когда наша машина тронулась, мое внимание привлек сверкающий золотом на солнце купол православного храма, возвышающийся над округой.
– Это у нас недавно построили церковь Архистратига Михаила, – гордо пояснил представитель местной администрации, сидевший рядом.
Точно! – я же сам видел репортаж по Питерскому телевидению. Как хорошо – посвящен нашему семейному хранителю! Храм был просто чудо, как красив!
– Юра, давай, заскочим посмотреть, – попросил я водителя. Мне так хотелось облегчить душу посещением Храма, по опыту уже зная, что более действенного способа нет.
... А дальше случилось чудо. Вообще-то я уроженец совсем другой местности. И протоиерей Анатолий Малинин, похороненный на территории Варлаамо-Хутынского монастыря Новгородской епархии, был пастырем добрым, но тако же скромным, неизвестным широко. Поэтому попробуйте представить себе мое потрясение, когда, подойдя к лавочке для покупки свечей, я вдруг увидел за стеклом крупную фотографию моего дорогого батюшки, размещенную на обложке книжицы, посвященной Таинству Евхаристии.
Внутри сделалось благостно. В тяжелую для меня минуту, на чужбине, мой покойный духовный отец нашел способ, чтобы явиться своему чаду и утешить. Я буквально ожил. Наверное, это было заметно и внешне, потому что:
– Другое дело на Вас посмотреть, – пошутил Юра, поворачивая ключ в замке зажигания.
Я в тот раз купил три экземпляра книжечки, подписав на обложке: «Приобретено в храме Архистратига Михаила, пос. Токсово, 14.07.04. На обложке – протоиерей Анатолий Малинин». Одна книжица лежит у меня в ящике рабочего стола, батюшка снова и снова приходит мне на помощь. Работа у меня довольно вредная … да кто бы поверил чиновнику!
Упокой, Господи, душу раба Твоего, протоиерея Анатолия и спаси меня святыми его молитвами!
ПЧЕЛА
Из чудес соткана сетка нашей жизни. Но сетка та часто, если не постоянно, невидима для наших затуманенных повседневными заботами – а попросту грехами! – глаз.
Позвольте, расскажу об одном из спасительных для меня происшествий, которое отношу к несомненно чудесным, а уж вы, как знаете!
Начав регулярно посещать Церковь, я тем не менее невольно удивлялся, не понимая, почему снова и снова иду туда. Подымаюсь утром, когда можно еще поспать после трудовой недели, выстаиваю продолжительную службу среди той «публики», которой раньше, безусловно, избегал.
Теперь-то знаю, что Ангел-хранитель мой нежно придерживал меня тогда, глупого сорокалетнего мальчишку, за локоток. Но, чтобы понять это, нужны были некие разъяснения. И они случались – слава Богу, что такие – нестрашные!
...Претензию в пятницу летним вечером заявил мне мой сродник, с которым мы вместе традиционно отдыхали на славной новгородской речушке Мсте в перерывах между огородными сражениями с навозом, вспашкой, обрывкой и окучкой.
Сроднику моему не понравилось, что по воскресеньям с утра пораньше я спешил на автобус, который вез меня в город, спешил, чтобы успеть на службу в Софию. Спешил, повторяю, сам недоумевая.
Сродник подтвердил мои удивления. Он отдал дань уважения моим убеждениям (весьма слабеньким, как отмечено выше), но посетовал, что результатом явилась каждонедельная потеря еще одной ( не считая субботней) рыбацкой утренней зорьки. Он убедительно рекомендовал мне приостановить на летний период посещение воскресных служб или... хотя бы их ограничить... ну, например, через неделю на вторую, что ли, или с учетом погоды.
Не знаю, чего тут было больше с моей стороны – нежелания огорчать родственника, друга и по совместительству еще и крестника моего или слабоверия и слабоволия. Теперь уж и не упомню! Но, в те «уикенды» я принял его предложение и «прогулял» воскресную службу. За что и был слегка наказан, о чем будет ниже.
...Рыбка ловилась неплохо – уровень воды в реке невысокий, давление застыло на постоянной отметке, дело было что-то в конце июля, время – с четырех до девяти утра, словом – все, в наилучшем виде!
Причалив к берегу, мы отнесли домой все лишнее – удочки, весла, плащи, мотор и вернулись на реку, чтобы почистить трофеи – лещей, плотву, густеру и окуней в ассортименте.
Она прилетела без пяти десять. До «Благослови, Владыко!» оставалось пять минут. А мне и невдомек! Махнул рукой, отогнал глупое насекомое и взял очередную рыбину.
Без минуты десять она прилетела снова и приступила ко мне основательно. Я дурашливо закричал, бросил на песок подлещика и принялся метаться по берегу, а пчела жужжала у самого лица так, будто я уничтожил ее гнездо. Мой соратник насмешливо посоветовал мне не махать руками. Не успел я последовать его совету, как пчела отстала.
Мне бы, балбесу такому, хотя бы перекреститься – ведь в Софии открылись Царские Врата, дьякон поднял руку, люди склонили головы. А я... тоже поклонился, подымая недочищенную рыбину, и... тут она шарахнула! Прямо в левый глаз!
Ух я и побегал – Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй!
Можете улыбаться, но я теперь без уважительной причины воскресную литургию не пропускаю. И даже при наличии такой причины, на всякий случай, посматриваю по сторонам – не летит ли моя пчела, каких она размеров и в каком обличии окажется на этот раз. Спросу-то ведь с меня теперь больше!
А вас? Вас никто никогда не кусал? Вы уверены?
ПРОЩАНИЕ
С некоторых пор у меня появилась некая странность – щемящее предчувствие предстоящего ухода или отъезда: в общем, посещает меня прощальное настроение.
Я попервости даже немного забоялся – вдруг, думаю, меня Господь прибрать надумал. Прошло время – ничего, живу и даже, слава Богу, здоров! А теперь попривык я к такой своей особенности и, более того, очень благодарен, что мне открылось это интересное состояние.
Иду по улице – и прощаюсь, прощаюсь. Постою на гранитной набережной, посмотрю на Фонтанку, прихваченную тонким льдом – и, уходя, кивну головой – на всякий случай. Прощаюсь с березой, которой стоять бы по-хорошему где-нибудь в чистом поле, но которую для утешения новых горожан – бывших сельских жителей (все мы родом из деревни!) каким-то ветром занесло в северный мегаполис, и выросла она, болотно-корявая, в кирпичном закутке Ломоносовской улицы. Я, как эта береза, грежу о воле, о природе, а сам – промыслом Божиим или собственным недоразумением, блужу по этому тоже очень странному городу и прощаюсь, прощаюсь. Не жизнь ли кочевая причиной? Унесло человечка ветром, корешки оборвало – жил бы себе где ни то на окуловской или на старорусской земле, ковырялся в земле, заготавливал дрова: в труде да заботах, может, и головой трудился бы меньше, а толку, глядишь, все больше… И прощаюсь, прощаюсь, как от работы сбежал, а теперь стыдно – каюсь.
И то дело! Прощаюсь, значит, благодарю! Благодарю за все, что принял неблагодарно. Пытаюсь вспомнить каждую малость.
Сейчас мало дружны со старшим братом, а тут вдруг пришло на память, как он, еще будучи нищим студентом, привез мне из заграничной поездки, из Болгарии, страшенный дефицит – американские джинсы. Такое проявление любви к младшому стоило ему нескольких месячных стипендий – меня легко поймет тот, кто жил в советское время. Спасибо брату! Мне теперь по силам ли подобное? Боюсь, что немногим теперь, в том числе и ему. Мы все очень сильно изменились.
Старый панельный дом-«хрущевка» в Колмове помнит, что его тогдашние обитатели знали друг друга не только по именам, но и по всем житейским болячкам. Занять полбуханки хлеба «до завтра» – нормальное явление, также нормально было мне, десятилетнему пацану, перекусить у почти любой соседки вместе с ее детками – конечно, не сервелата, но картошки с молоком. Благодарю вас нынче, соседки дорогие, потому что тогда забывал, спеша во двор, к друзьям.
Спаси вас, Господи, мальчиши! Иных нет уже… А ведь говорили, предупреждали нас, что жизнь – штука скоростная! Мы-то думали, что это не про нас. Нам говорили, что нужно слушаться родителей, а мы думали, что это говорят просто так, а потому иных из нас уж нет. Почитай отца твоего и мать твою, чтобы … продлились дни твои на земле… – нам прикладывали слова к голове, а нужно было к сердцу.
Прощаюсь, благодарю. Прости, опростай, освободи меня, Боже, от того хлама, что прицепился ко мне. Люди, обиженные мной, давно забыли те обиды, я позабыл – кого и как огорчил, а невидимый груз ощутимо реален. Но, коль знаю о нем, то спешу облегчиться, очиститься, и после каждого «Прости!» – ощутимо легче, после каждого «Благодарю!» – радостнее.
Благодарю, что дано время проститься. Могло бы быть иначе, по делам моим – за воротник и в грохочущую, тряскую темноту «черного ворона», в томительное ожидание – куда повезли, зачем?
Прощаюсь, благодарю и надеюсь, что, придет время, сам – осознанно, подымусь на ступеньку поданного под посадку «транспорта», сяду у окна. И придут все, станут махать прощально и благодарно, не упрекнут напоследок… и не отведут глаз.
БЕЗ НАЗВАНИЯ
Сестрорецк курортный. Первый календарный день весны, но зима только разгулялась. Холодно, да к тому же еще и ветрено. Мороз кусает прихваченные когда-то на военной службе уши: нахлобучиваю поглубже шапку и поднимаю плечи, прижимая замерзшими даже в теплых перчатках пальцами воротник к щекам.
А вот первоклашкам все нипочем – такой уж возраст. Вот они – современные ярко-разноцветные куртки нараспашку: играют-балуются по пути домой со школы, звенят голосами на всю уже по-весеннему гулкую округу, с разбега скользят по накатанным дорожкам, незло толкаются, от души вывалявшись в мелких нынче сугробах.
Одного такого краснощекого встречает у входа в роскошный коттедж мама – «новая русская». Она не в силах понять, в каком блаженном состоянии пребывает до сих пор ее сынуля, с ходу напускается на него с упреками:
– Ты почему, дрянь такая, трубку не берешь? Я десятый раз звоню!
Паренек ей что-то восторженно рассказывает, а я соображаю, что речь идет о мобильнике, которыми теперь зачастую оснащены даже самые маленькие ребятишки, особенно у «крутых» родителей.
Да, как поменялись времена! Разве могли мы представить, что когда-нибудь посадим своих деток на электронный поводок? Конечно, самим приходилось получать от родителей затрещину-другую, заставив их понервничать, но чтобы родительский контроль достиг такого прогресса!..
Что самое несмешное – еще пара лет, и эта «позорная труба» – помните Дениску от Драгунского? – окончательно станет нормой, не вызывающей никаких эмоций.
ПИВО
Помните? – диалог ветерана Великой Отечественной войны с «ярким» представителем молодого поколения. Юнец сказал фронтовику: «Победи тогда фрицы, мы бы сейчас пили немецкое пиво и ели баварские сосиски!»
Оставим полемику, что было бы, проиграй наши ту войну. Меня мучает другое... Нынче Россия на самом деле пьет пиво из заграничных банок и в большинстве своем таки не голодает. Казино сверкают вывесками, кафе переполнены – строятся новые и новые. И та клятая мысль вновь и вновь приходит ко мне – какова цена этого пива? Какую войну мы, сами теперь уже ставшие отцами, проиграли?
Мои состоятельные знакомые плохо знают о своей стране, о ее истории, обычаях. Это отнюдь не быдло в традиционном понимании – высшее образование, у некоторых даже не одно. Они регулярно ездят по заграницам, возвращаются с багажом впечатлений, показывают фотоснимки, видеофильмы, увлеченно рассказывают об исторических местах, которые довелось посетить.
Благодарю Тебя, Боже, что мне теперь хочется другого.
<
