Молитва Святой блаженной Матроны Московской
(19 апреля / 2 мая)О блаженная мати Матрона, душею на небеси пред Престолом Божиим предстоящи, телом же на земли почивающи, и данною ти свыше благодатию различные чудеса источающи. Призри ныне милостивным твоим оком на ны, грешныя, в скорбех, болезнех и греховных искушениих дни своя иждивающия, утеши ны, отчаянныя, исцели недуги наши лютыя, от Бога нам по грехом нашим попущаемыя, избави нас от многих бед и обстояний, умоли Господа нашего Иисуса Христа простити нам вся наша согрешения, беззакония и грехопадения, имиже мы от юности нашея даже до настоящего дне и часа согрешихом, да твоими молитвами получивше благодать и велию милость, прославим в Троице единого Бога, Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.
Добро пожаловать
на страничку Сестричества блж. Матронушки
церкви прп. Серафима Саровского
Еграши.
Обретение родаЕсли мы посмотрим на свв. отцов, то увидим, что они стремились угодить Богу; кто с самой ранней юности, кто в середине лет, а кто начинал спасительный путь, будучи уже в преклонных годах – дело не в этом. Суть заключается в том, чтобы с момента обращения ко Христу (случись оно в младенчестве или уже на смертном одре – неважно) и до самой кончины уже не отступать от заповедей Божиих. В основе спасения лежит неутолимая жажда угодить Богу. Без этой жажды, без внутреннего тяготения к Богу, к Высшему Существу, к Творцу своему и Господу невозможно никакое духовное совершенство. Тот, в ком нет этой жажды, напрасно допускает мечты и надежды на спасение вечное. Только тот, кто алчет и жаждет правды, только тот по-настоящему насытится.
Митрополит Иоанн «О спасении»14 апреля 2006 года.
Господи, благослови!
Сегодня, в день рождения папы и спустя несколько дней после его смерти, я приступаю к исполнению нелегкого, но желанного для меня послушания – «послушания людям, гораздо более меня опытным, без сравнения умнейшим меня и более духовным, людям, известным не только мне…, но и всем ревнующим о жизни богоугодной и о спасении своих душ»* (записки игуменьи Таисии) – пишу вторую книгу. Книгу об отце.
Наше время – время избыточной информации. Враг рода человеческого избрал эту тактику, чтобы затруднить страждущим поиск самого главного, самого полезного – спасительного для них. Поэтому очень не хотелось бы лить воду на его мельницу, измышляя очередную в своем роде «пустышку», а то и нечто искусительное. Спаси, Господи!
Около года с небольшим тому назад я написал первую книжечку, еще не предполагая тогда такой опасной возможности, а лишь испытывая жгучее желание неофита поделиться с людьми радостью, которую получил, открыв для себя Православие. Недостаток таланта и опыта возместил искренностью. Не мне судить о результате, но батюшка Иоанн, просмотрев мои записки, сказал: «Пиши вторую книгу!». Я люблю батюшку и почитаю, но все же еще сомневался в такой надобности, пока он при новой встрече не поинтересовался – пишу ли?
Я всерьез взялся за дело, однако… ничего не получалось. Новоначальный задор иссяк, самомнение понизилось пропорционально приобретенным знаниям; я уже не знал –что такого интересного, а прежде всего – полезного, могу сообщить людям, не будучи глубоко воцерковленным и просвещенным человеком. Но сейчас, когда мне начинает вырисовываться некая гармония, промыслительность отцовской судьбы, его жизни и смерти, позвольте хотя бы попытаться их поведать в том откровении – и не через изысканный слог, не через мудрствования, не через толщину переплета, но через сердце, которое горит Господу. И если кто скажет, что писатель я никакой, так ведь я на свой счет и не заблуждаюсь. Простите меня и с Богом!
Последний раз мы виделись с отцом в больнице за неполных два дня до смерти его. К стыду моему я должен признаться, что не сразу приехал в Питер, хотя основания были серьезные – родитель до того перенес уже два инфаркта, возрастом достиг роковой для себя цифры, о чем чуть позже особо поговорим, а теперь, внезапно для него и близких, открылась другая страшная немощь – прободная язва.
– Скажи, отец, насколько серьезные дела? – лицемерно мямлил я в трубку – Мне здесь сложно реально оценить ситуацию, а на работе полный завал! Если уж очень нужно, то я завтра же…
Батька знал меня, как облупленного. Он реально оценивал широту моей души и не желал вводить сынка в грех раздражения по причине «излишних» просьб.
– Нет никакой нужды приезжать, – отвечал подозрительно слабым голосом, – Ты, главное, держи со мной связь. Звони почаще, ладно?
Я оправдывался:
– Мне тут тоже нелегко достается…
– Три к носу, сынок! – утешал меня батька с больничной койки. Соединение заканчивалось, а на душе было отчего-то мерзко.
Среда, 05 апреля 2006 года.
В этот день я вдруг почувствовал, что не могу дальше тянуть с поездкой. Так Ангел-хранитель уберег меня от окончательного предательства, которого, знаю, сам себе не простил бы уже никогда. Более того, я, наконец, счел необходимым сообщить о серьезном заболевании отца его старшему сыну, своему брату, который до сих пор ничего не знал о случившемся. Юрий выехал сразу, следующим утром. Я из-за определенных объективных затруднений по работе смог отправиться на автовокзал лишь в середине дня, ругнувшись с начальством и послав подальше надоедных клиентов. Поэтому мы были у отца не вместе, что, пожалуй, и к лучшему.
Выше я уже упоминал, что отец, просвещенный мирянин, хорошо зная Священное Писание, поступал мудро, не требуя от своих детей сверх того, на что они до поры реально не тянули. Мне отчасти был уже ведом глубокий смысл такого терпения: отец приучал меня вычитывать каждый вечер перед сном по главе из Евангелия и Апостолов, лично разъясняя возникающие вопросы и недоумения.
Так и наша ныне покойная бабушка, отцова мама, в марте восемьдесят пятого, еще доперестроечного, года, не стала отговаривать своего внука, когда я, зеленый юнец, возжелал сочетаться браком в Великом Посту. Документы в загс были поданы, ресторан и машины заказаны, разосланы приглашения. Бабушка смолчала, трезво сознавая, что ошалевшие от «любви» «цыплята» ничего откладывать уже все равно не станут, но отвечать внучку тогда придется еще и за это. А так – грех юности и неведения, глядишь, простит Господь неразумному. Свадьбу бабушка тихо просидела в уголке. Молилась, наверное. Отец был тогда еще некрещеным язычником. Переходного периода.
…Но не теплохладным! Теплохладностью мой отец не страдал никогда!
Четверг, 06 апреля 2006 года.
В Санкт-Петербурге шел не то дождь, не то снег – настроению под стать. Я уже немного успел по нему соскучиться за год отлучки – по Питеру-то, но только не по современному Ленинскому проспекту, по которому сейчас поспешал, а скорее по прошпектам Загородному да Невскому, где славно в погожие сентябрьские дни. Место моей былой работы располагалось на Зодчего Росси, отчего этот старый Петербург я полюбил, исходив многократно ножками. Здесь я открыл для себя такое интересное состояние, как уединение в толпе – почему-то легко получалось восстановить мистическую связь с прошлым посредством молитвы и древних построек, гранитных набережных, текущих меж ними вод. А как отрадно было, увернувшись от уличной толчеи, нырнуть в тихий и через ладан пахнущий вечностью мирок Коневецкого подворья; затворить за собой дверь, моментально вырубив многочастотный звук городского Молоха и там же на улице оставив производственные мысли-«заморочки», будто выбросив в урну при входе.
…Но этот нынешний, суетный и безликий город! Рекламные щиты, пластиковые столики, вяканье противоугонной сигнализации и псевдо-музыкальное бумканье от «легковушек», с виду красивых и блестящих, а приглядись и вникни – суть консервных банок, которым отведено на жизнь и сомнительную пользу максимум пара десятков лет. И затянувшееся обустройство! Не до житейских размышлений, коль приходится, огибая поддоны с тротуарной плиткой, выходить на проезжую часть и уворачиваться от транспорта, спешащего тебя задавить или окатить соленой водой из лужи.
Батя, батя! – не сидели ли мы с тобой всего каких-то пару недель назад у теплой, потрескивающей сосновыми полешками, печки в городе-деревне Окуловка? – выходили из домика на оживающую природу, чтобы воздохнуть свежим воздухом, к ночи – помолиться на камушке у старой груши, где нас уже терпеливо дожидался Маркиз – серый кот, хулиган, но молитвенник, четко соблюдающий «вечернее правило».
А чего хорошего ранней весной в мегаполисе? Хотя… в детстве, например, везде было здорово! Вспоминаю, как попенял отцу на прогулке по Петергофскому шоссе в сторону Южно-Приморского парка: все, мол, вокруг съежилось и испачкалось за прожитые годы. А он, хмыкнув по своему – особенному, возразил, что ребенок-то не замечает плохого и для него даже закуток в глубине двора за железным гаражом-«ракушкой» – это целый мир, пригодный для обживания. Я наморщил лоб… и впрямь вспомнил такие ощущения. Куда оно только делось? – созерцательно-благодушное детское восприятие вселенной! И не в том ли причина нашего нынешнего, взрослого дискомфорта, что мы постоянно надсознательно тоскуем об утраченных истинах, о тех вещах, которые знали в детстве наверное. Мирность, ушедшее благодатное чувство из детства, я тщетно стараюсь вернуть тебя! Все забили, заполонили заботы о хлебе насущном, да соревновательные настроения.
…В больнице на Костюшко мне показалось внушительно, но «не элитно». Само здание агромадное: это сколько же немощных сюда скрылось с глаз долой, чтобы там – на воле до поры здоровые могли ощущать себя беззаботно: «Душа! много добра лежит у тебя на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись» (Лк, 12,19). По просторному фойе бродят пациенты и их близкие; в гардеробе, как в театре – гардеробщицы с умными глазами. Я, будучи искушаем комплексом провинциала, а, прежде всего душевной внутренней тягостью, завел беседу с женщиной, забравшей у меня куртку взамен номерка. Весело так пообщался. Но на душе кошки скребут, прописавшиеся там в последнее время. Насколько все-таки люди по своим внешним проявлениям не соответствуют своему внутреннему состоянию! А ведь судим-то друг друга по внешнему! Бодрясь натужно, уболтал охранника – молодого парнишку, вчерашнего солдатика, пропустить меня в неприемные часы – понимаешь, к отцу приехал издалека, из другого города. Некоторые посетители, наверное, что поопытнее, проходили не спросясь, а он их не останавливал.
Поднялся по лестнице на третий этаж, в 1-ую хирургию. В обшарпанном коридоре стояла железная кровать, на ней, привязанный ремнями, спал татуированный мужик. Под кроватью классическая «утка», про которую я столько читал и слышал, но лишь теперь воочию формой своей открывшая мне причину своего поименования. Где-то в отдалении, в полутьме длинного коридора с гулким, железнодорожным грохотом, как по тоннелю, катился раздаточный столик.
«Ку-у-ушать! Будем?» – больным развозили не то обед, не то ужин. В голубых полиэтиленовых калошах я с шелестом брел по коридору в поисках 15-ой палаты и репетировал бодрость лица для входа и приветствия. Чего не потребовалось.
Приоткрыл дверь, смотрю – четверо мужичков, но родителя среди них нет. Хотел спросить, где Михайлов, потому что пятнадцатая же! – но тут, повернув голову вправо, сам увидал за дверью что-то вроде ниши, а в ней еще одна кровать.
На кровати лицом вверх лежал мой отец. Он спал.
– Разбуди, – предложил мне один из его соседей.
Я отрицательно покачал головой, снял с табурета, стоящего между кроватей какие-то вещи и присел. Если бы в палате кроме нас не было никого, то я бы долго не стал будить отца – просто сидел бы и смотрел на него спящего. Я ведь не такая уж бездушная тварь, как могло показаться из вышеизложенного. И мне сейчас сделалось хорошо, как бывало, когда воскресным утром не хотелось вставать, чтобы идти в церковь, но пошел же! – и пришел вовремя.
А теперь успел разглядеть, что у папы моего лицо небритое, щетина почему-то белая, а лицо… чуточку не такое, как всегда, хотя и не сказать, что совсем уж изможденное.
Мне тетушка говорила позднее, что по попадании в больничку он выглядел не лучше покойника. Но я то соблаговолил прибыть уже тогда, когда ему сделали переливание крови; помогли чужие люди, вернее, не чужие, а просто – не родственники. Не такие, как мы, короче! – самарянин же, некто…(Лк, 10,33) Язва уже чудесным образом «прихватилась» корочкой – кровотечение остановилось. Отец зачем-то задержался на этом свете.
Собственно говоря, это было еще одно из чудес: что прободная язва без операции, которая была традиционно обязательной в подобных случаях, что этакая язва прикрылась до времени. До той поры, когда два непутевых сынка в один день, да еще специально, приехали к батьку, что было чудом гораздо более серьезным.
Я выше уже сказал, что Владимир Алексеевич предполагал-предвидел, что умрет на 67-ом году жизни, ориентируясь здесь не совсем понятно, но твердо на своих маму и бабушку, ушедших в таком же возрасте. Не совсем понятно – по той причине, что раньше я, не сильно веря в то предвидение, пропускал его мимо ушей, а теперь, когда оно, в самом деле, осуществилось, посмотрел-уточнил в семейном архиве – мама его, моя бабушка, Антонина Алексеевна умерла уже на 68-ом году, а бабушка (мне прабабушка) Мария Андреевна – та на 65-ом. К тому же, и это, пожалуй, главное: по его глубокому убеждению, что «сын наследует отца», следовательно, физические и душевные качества он в наибольшей мере перенял по отцовской – еграшовской, линии. По такой логике привязку возможной продолжительности собственной жизни он логически должен был бы произвести, скажем, к деду по отцу – Ефиму Михайловичу Еграшову. Почему не прямиком к родителю Алексею Ефимовичу… уф! – это узнаете ниже; его батька помер до срока... До нормального срока!
Да, ежели бы да кабы я знал, насколько серьезно отец относился к этому числу – 67, то плюнул бы и на работу, и на собственные лень и скупость, сразу примчался!
…Если бы да кабы! Чтобы оценить, надо потерять. Но, мы – прагматичные родственники, привыкли к тому, что Володя высказывал необычные соображения, принимать которые всерьез, значило ломать собственные житейские установки, поступаться сложившимся комфортным укладом. Комфортным? Какое там! Весь комфорт заключался и заключается для многих из нас в страусиной политике. Какой там комфорт, когда голова в песке, а, простите, заднее место во всем своем великолепии!
Но я отвлекся от сути в сторону осуждения. А суть заключается в том, что отец отказался даже от предложения сестры Галины принять до дня рождения подарок – приборчик для нормализации давления.
– Принесешь 14-ого, – сказал он, – если еще будет надобность!
И это притом, что он очень внимательно относился к своему здоровью, полагая, что его работоспособность важна не только лично для него.
Скорее всего, по поводу кончины было ему когда-то некое откровение – сон или что другое, о чем он не посчитал необходимым уточнять. Он, конечно, допускал и был, в общем-то, не против, что Господь его может и придержать «для пользы дела», но… ждал и готовился. Он же и соборовался незадолго до того, а в воскресенье, которое провел уже в больничном морге, намеревался причащаться.
…Но все-таки я приехал! Когда уже застеснялся, что мужики больничные меня не совсем понимают – приперся и сидит истуканом, приподнялся и осторожно тронул отца за плечо. Он легко проснулся и осветился улыбкой.
Я ее с некоторых пор очень любил, эту улыбку. Приеду, бывалыча, в уездный город-деревню Окуловку с рабочим визитом на строящуюся ЦРБ, начальников и рабочих оставлю ненадолго и бегом по тропке вниз под гору, вверх в гору да по сосновому-то бору – к отцовому «особняку» – покосившейся избенке под старой рубероидной, заплатанной кровлей; «курортному домику», как они его окрестили с «управляющим делами» Юрием Николаевичем Федоровым. Скрипну железной калиткой, брякнув, заложу ее на крюк: замок не висит на двери – дома мужики! На задах Черныш, обычно трусливый, тявкает, но мне, как уже хорошему знакомому – смело и незло; дотянувшись, стукну в высоко устроенное окошко. Слышу, дверь из избы отворилась – здесь все со скрипом, скрип-топ-топ-скрип по легкому полу в сенях, снова скрип, распахнулся притвор.
– Привет!
– Здорово! – отвечает батька и вот она – улыбка!
Это уж потом: «Мир дому сему!», как в избу войду, да шапку сниму, лоб крещу и кланяюсь. Запах сельского жилища, с детства дорогой, хотя был период – нос морщил. Юрий Николаевич бороденкой оботрется три раза, радуется, как собачка! – только что хвостом не виляет… дорогой мне человек! И Виталька, сын мой, лишь раз пообщавшись с этим питерским изгнанником, восхитился неподдельно: «Какой старичок прикольный». С тех пор помнит, справляется о нем после каждой моей поездки в Окуловку. А в подростковом-то возрасте не сильно интересуются старостью – по крайней мере, не подавляющее большинство, особенно нынче, когда культивируются молодость и сила, а мирных старичков по пальцам сосчитать.
– Андрей Владимирович, чайку попьете?
– Если только быстренько! Меня сейчас хватятся уже!
Господи, неужели у Тебя там чай не пьют?!! Хоть день Ты мне отпустил, хоть сто лет, но я буду ждать, что бы когда еще с батькой чаю попить. Ну и с Юрием Николаевичем. По возможности с желейной конфеткой. Юрий Николаевич знает эту мою слабость и к моим визитам соответственно готовится.
Отвлекся, простите! Мы же в больнице теперь. Отцу жить осталось еще время.
– Привет!
– Здорово!
Щетина уже и не колючая, отросла.
– Ну, как динамика?
– Ничего. Кровотечение остановилось…
– Есть-то разрешили?
– Да, Слава Богу!
У меня отец покушать-то прежде был любитель! За разносолами не гнался, но вкушал с удовольствием, от души – в хорошем смысле этого слова. И других угощал, денег на праздничный стол не жалея, на братскую трапезу. Посты соблюдал, но не любил фарисейского вегетарианства, особенно говорливых постников, которые не все службы посещали, говорили о необходимости срочного покаяния и палец о палец не стукали в делах того самого покаяния достойных. А тут его так сурово взяли в оборот…
– Ку-у-шаать! – донеслось протяжное.
– Ну-ка, сынок, – заторопился наголодавшийся батька, он три дня вообще ничего в рот не брал, ни маковой росинки; врачи запретили – Забери ужин!
В коридоре под дверью стояла неприветливая женщина, трудовые руки на поручне железной телеги, на телеге пищевые бачки.
– А что тебе брать? – заглянул я в отцову нишу.
– Они знают, что кому. Скажи, полбаночки для Михайлова. Возьми ее на тумбочке.
Я вынес банку, подал женщине. Та прекратила ругаться с кем-то в коридоре и принялась за меня:
– Что, нормальной посуды нет?
Я растерянно пожал плечами.
– В следующий раз в банку наливать не стану! Родственнички!
С этими словами она черпаком заполнила треть банки какой-то серой жидкостью с зернышками на дне – греча, кажется.
Да. Сложные времена настали для Владимира Алексеевича!
– Ешь хоть, пока не остыло, – предложил я, чтобы не молчать.
– Да нет, мне можно только холодное.
Потом уже, перечитывая написанное, снова и снова осознаю, но уже крепче и надежнее ту банальность, что всем известна, но понятна ли?
Да ведь это мудрость и есть, с годами приходящая – способность к восприятию банальностей. Это сколько мне тупому нужно было, что бы понять элементарное – что все повторяется на этой земле. Это так часто мне говорил отец! И никуда не денешься. И это вовсе не плохо, и не страшно – так Богом заведено. Что у людей повелось, того и нам не миновать. И хоть вот она, фотография, где в спортзале отец, моего же ведь возраста! – а то и моложе, завалившись в пылу борьбы на пол, азартными глазами провожает ускользнувший волейбольный мяч.… Но никуда не денешься от больничной похлебки, как время придет. И какое счастье, что коль ты нормальный русский человек, то положат тебя «…в русской рубашке под иконами умирать…» И отпоют, и крест поставят. И будет зима, и будет лето. И будут птицы щебетать на погосте. И зеленая листва будет шуметь над головой, будто стремясь сообщить что-то от них, от ушедших, навсегда дорогих и родных.
Из дневников отца.
24.01.1982
Маме чуть легче стало, а вчера впечатление такое вынес, что всего можно ожидать. Вчера дважды ходил к ней. Ест только сливы и сок, и то – в небольшом количестве. Да и немудрено: обширный инфаркт сердца, инфаркт легкого: на базе чего развилось воспаление легкого и в довершение всех бед – стоматит (болит полость рта). Трудно мама переносит эту напасть. Ну, ничего. Будем надеяться на лучшее.
Все повторяется! Бабушки нет давно, батька ушел, а я живу не «зачем-то» – а в свой черед и никак не иначе! И если раньше я думал о том, что умру, когда все останутся жить – и грустил; теперь при мысли о том же, радуюсь!
У отца на Никольском
Ну, что сказать, хороший мой?
И у тебя теперь две даты:
Тем веком – год тридцать девятый,
А здесь две тысячи шестой.
Отныне труд твой завершен,
И можно доложить портрету,
Что я живу на свете этом,
Осуществляя связь времен…
Вы знаете, раньше я не любил смотреть в прошлое. Но теперь понял, что многие воспоминания человеку нужны и полезны. И действительно, как в кинофильмах показывают моменты, где герои их в силу каких-то причин предаются воспоминаниям – оказавшись в памятных местах или по каким-нибудь другим ассоциативным поводам, причем режиссер подает зрителю эти воспоминания вполне реально, благо это в его технической власти, так и я теперь, снова и снова переживаю моменты общения с моим дорогим отцом. И это горько, щемяще и… прекрасно!
Его уже нет, иной раз хочется взорваться от кажущейся несправедливости произшедшего, иногда делается жутко от непоправимости, от безсилия что-нибудь изменить. Иногда кажется, что это просто-напросто какая-то глупая ошибка, сон.
Да нет, это жизнь, череда, смена поколений. Божья Воля. Пришло время, чтобы я сам попытался сделаться для кого-то таким же нужным человеком, каким стал для меня он.
…И память их в род и род!
Ночь с 16-ого на 17-ое апреля 2006 года
Я крепко сплю после возвращения из Петербурга, куда ездил на 9 дней отцовой смерти (Вербное воскресенье). Просыпаюсь от звонка в дверь: подскакиваю и смотрю на зеленые цифры электронных часов. Три часа ночи. Сердце сильно колотится. Кто там?
Подхожу к двери, заглядываю в глазок и вздрагиваю. На ярко освещенной лестничной площадке стоит живой отец. Но я пугаюсь, пожалуй, не этого, а его нелепого вида – какая-то мятая желтая футболка, всклокоченные волосы. Слава Богу, что некоторые вещи у меня доведены уже до автоматизма – я накладываю на себя крестное знамение. Что за наваждение!
Минутная пауза. Затем «отец» жалобным голосом произносит:
– Вызовите милицию, пожалуйста!
Я уже понимаю, что это не он, не батька! Да и вообще, даже близко не похож! – молодой парнишка.
– Чего надо? – переспрашиваю через дверь, не желая открывать: не столько из осторожности, сколько не желая контактировать непосредственным образом.
– Вызовите милицию, пожалуйста, – повторяет ночной визитер, – меня избили ваши соседи и выгнали из дому. Я совсем замерз, я босиком!
Ох и натерпелся я от этих бродяг! Наш двор – проходной, дом расположен так, что пол-города пройдет под нашу арку за ночь. Неподалеку дом «поп-культуры» – ночная дискотека, круглосуточный магазин – достижения цивилизации. Какому нормальному человеку, скажите на милость, ночью нужен магазин? Если милиционеру, так ему жена по-хорошему с вечера должна собирать «тормозок» на дежурство. Если же пива или сигарет, так, на мой отсталый взгляд, без них вполне можно переночевать.
Здесь особенно сложно приходится в современные праздники – дни города, дни пива, на новый год и прочие фиесты. Под аркой взрывают петарды и отправляют естественные после пива надобности, в подъезде «накрывают стол», чтобы скоротать время до ночной дискотеки, в почтовых ящиках нередко вместо газет находятся шприцы с кровавыми метками внутри. На чердаке живут бомжи, которые наблюдают в слуховое окно за пополнением мусорных контейнеров и оперативно реагируют на пришлых конкурентов.
Позже, чтобы не нарушать повествование, расскажу, как батька спас меня от серьезных осложнений, которые неминуемо должны были последовать из-за моего взрывного характера в причинно связанной с изложенной проблемой ситуации. Спас, потому что сам уже «это проходил». И о том расскажу в свой черед. Это все очень важно. В этом тоже динамика отцовского восхождения.
А сейчас стою в темной прихожей, в одних трусах и непроснувшейся головой соображаю, как достойно выйти из такой ситуации. В милицию звякнуть дело нехитрое, но, увы, по-нынешним временам малоэффективное и сомнительное.
Не провокация ли такая мне на Страстную неделю?
Проще всего обругать этого гуляку настолько убедительно, чтобы лечь в теплую постель, не опасаясь повторного звонка. В прежние времена, чтобы компенсировать себе порушенный сон, я бы, может, еще и помог бы ему спуститься с лестницы. Но разве это правильно? Ведь сейчас, на девятый день и до сорокового нужно творить милость. Строго говоря, милость нужно творить постоянно!
– Что там? – сонно и встревожено спрашивает жена.
– Да тут один раздетый помощи просит…
– Вызови ему такси, – супруга у меня человек не злой, при том при всем еще и с ходу практичный в житейском смысле. Но такси такого вряд ли возьмет, с босыми-то ногами! Может, ушел уже сам?
В дверь снова звонят.
– Вызовите милицию, пожалуйста! – бубнит тот же голос.
Я снимаю трубку с «базы», набираю 02, дожидаюсь гудка и выношу телефон на площадку. Впустить в дом такого индивидуума, простите, не в состоянии! Это выше сил цивилизованного квартиросъемщика. Даже отчасти православного.
Парень путано объясняет, что с ним произошло и куда следует подъехать дежурному наряду. Он уточняет у меня адрес, отдает трубку. Я иду в сынову комнату и делаю то малое, на что меня хватает – нахожу старые носки, отдаю пострадавшему и окончательно захлопываю за ним дверь.
Но теперь мне долго еще не уснуть. Запоздало осознаю, что не случайно произошедшее нынче. Не так часто к нам стучатся за помощью посреди ночи. Уже не принято – даже у самых замечательных соседей. На улице – да! Там и сейчас бурлит «жизнь».
И потом… я же отчетливо помню, что когда посмотрел в «глазок», на площадке стоял отец. Что это значит? Неужели я недостаточно милосердно обошелся с этим беднягой и теперь у моего родителя будут сложности ТАМ?
– Господи, упокой душу новопреставленного раба Твоего Владимира!
Еще утром я был в Питере, подымался на эскалаторе из «подземки», как вдруг перед глазами наваждением возник он же – батька! – причем не такой, каким я знал его, а старый, обросший, грязный – одутловатое лицо бомжа-пьяницы с темно-коричневым налетом страстной одержимости. Я тогда даже головой помотал, отгоняя видение. Сердце открыло:
– Таким мог стать он, если бы не сделал свой выбор.
Подумал и забыл, вышел на улицу, обогнул павильоны и стремительно пошагал по Московскому проспекту, спеша на праздничную службу – Вход Господень в Иерусалим. После Литургии мы собирались к отцу на Никольское.
Наверное, это видение было тоже не случайным. Да я вообще теперь не признаю этого слова – случайность. Другое дело, если всерьез воспринимать все то, что мелькнет в голове или перед глазами, тогда легко можно потеряться. У меня ведь такое богатое воображение!
Но парнишка этот приперся посреди ночи реально. Угрызения совести за что-то исполненное некачественно, недобросовестно, тоже были вполне осязаемы. Когда-то ведь и отец мог оказаться в аналогичной ситуации. Да что там! – оказывался в подобных ситуациях и не раз. Нет, мне теперь не уснуть!
Велик соблазн изваять родителя в граните, всегда праведного, мудрого, справедливого. Но в том-то красота и величие человеческого духа, что он из грязи, из мрака греховного вырастает. И подвижник Божий – этот тот, кто двигается к Богу, а не тот, кто безгрешен. Равноапостольный князь Владимир Красно Солнышко, отцов Ангел-Хранитель, тоже сперва был язычником, многоженцем-блудником, и далее в том же духе. Володя Михайлов мистически тождественно провел первую половину своей жизни. Безбожная власть закатала под асфальт атеизма семена Веры, многократно укатывала это покрытие катком «науки», заботливо заделывала все трещинки на дороге, ведущей в никуда, но… недосмотрело, недобдело…
За 29 лет до смерти и за день до христианской Пасхи отец, тогдашний коммунист – уже опальный, положит такие строки в дневнике:
9 апреля 1977 года. Страстная суббота.
Как обстоят мои дела? О чем мысли? Вроде бы, ничего. Завтра Пасха! У большинства людей торжественный день. Раньше я торжество подкреплял вином. Точнее, вино определяло, что сегодня торжество. Как будет, если я вообще кончу пить вино? Природа, говорят, не терпит пустоты. Что заменит в моих привычках вино? Хорошее или плохое?
Нет, здесь нужна умная, целенаправленная работа. Ибо борьба с алкоголизмом завтра станет важнейшей проблемой воспитательной политики. Алкоголизм – беда, массовый алкоголизм – ужас! Хорошо бы не оказаться пророком. Но впереди еще не одна вспышка этой болезни, потому что люди теряют идеалы и подменяют их суррогатом. Поверить же в них проще в опьянении, тогда все годится. Все отлично и хорошо, кроме чести, верности, приличий и обязательств. Долой мораль! – лозунг, к которому неизбежно приходят люди в состоянии опьянения. Конечно, каждый человек отрицает только отдельные моральные требования. Но отрицает большее или меньшее количество этих требований – каждый!
Завтра начинается Святая неделя. Старики мои успехи в жизни часто связывали именно с тем, что я в 1939 родился на такой неделе. Прошло 38 лет и вновь повторилось это совпадение. Долго пришлось ждать – 38 лет. Посмотрим, что принесет эта Святая неделя и мой день рождения.
Как бы ни было, хочется верить в эту примету. Хочется верить в лучшее.
Эта запись – определяющая. Здесь вся его жизнь – мистическая схема, если хотите! Отец станет православным трезвенником еще не скоро, через десять лет. Но главные выводы сделаны. Цель – определена. Сомнения? Они, конечно, остались! На них уйдут эти десять лет. Отец еще будет пытаться реализовать себя в литературе, он окончательно оставит немилую сердцу стезю «технаря», будут блуждания, поиски, сомнения в правильности избранного пути.
Вера и Надежда – два слова, самые повторяющиеся в его записях. Нашу с братом Юрой маму, свою первую жену он оставит в поисках самого себя. Желание уехать, убежать от безперспективного в своей безсмысленности бытия постоянно сопровождает Владимира Михайлова.
Его последующих жен будут звать – Надежда и Вера.
Одну из дочерей назовут Любовью. Другую – Марией.
И это не погоня за символическими красивостями, это надсознательное. Это то, что открывается в относительной полноте уже потом; когда жизнь земная завершена и может быть подвергнута осмыслению и анализу, как нечто завершенное. У кого-то хорошее, у кого-то не очень, но завершенное. Судить, безусловно, будет Господь, но рассуждать с целью личного использования – наше с вами право, право здравомыслия.
Жить рядом с живым человеком, научиться любить, терпеть, прощать – суровая задача и для посвященного. Апостол Павел не просто так сказал в первом Послании к Коринфянам: «…таковые будут иметь скорби по плоти; а мне вас жаль». А безбожное стремление человеческое получать любовь персональную и безмездную заведомо обречено на неудачу. Отец признается мне через тридцать лет:
– Неужели ты думаешь, что знай я тогда о Православии, мог бы уйти от вашей матери? Сколько ошибок совершено! Но я же ведь не знал, пойми!
Надежда, мать моих двух сводных сестренок, умрет от рака. Умрет уже православным человеком.
Из дневников отца
03.05.1996
Вновь печальная информация: Надежда умерла 20 декабря 1995 года после более чем годовой болезни – рак, как у ее сестры Веры, как у их матери Ольги. Более года Надежда лежала в постели – отказал позвоночник. Жила вопреки предсказаниям врачей. Как я понимаю, речь идет о Божьей милости, чтобы человек покаялся и приготовился к отходу в мир иной. Надежду посещали священники: отец Владимир из церкви Воскресения Христова, отец Артемий из Андреевского собора (врач по профессии), отец Александр (Захаров) из церкви Богоявления и вновь отец Артемий, который при отпевании сказал, что неплохо она подготовилась к смерти.
Девочки хорошо потрудились возле больной матери. Именно они ее обслуживали, Люба делала уколы и т.п. Слава Богу за эту милость, что последний год жизни матери не был омрачен детьми.
Я рад за отца, что он перед самой смертью весьма солидную для него и, в общем-то нужную для решения множества других проблем сумму денег, издержал на обустройство могилки Надежды Николаевны.
Он – успел. Успел и здесь. Так смерть превращается в УСПЕНИЕ.
Не успел закончить обустройство Храма в Высоком Острове, на малой родине.
Но разве возможно закончить обустройство ХРАМА?
Когда у меня возникали сложности с этой церковью, которую, как порой казалось, «навязал» мне родитель, я, невольно искушаясь, плакался ему, ругался, говорил, что это невозможно – проживая и работая в другом городе, заниматься таким делом. А он меня успокаивал.
– Сынок! Это дело не одного года, даже не десяти лет. Делай хоть что-нибудь!
Делай, хоть что-нибудь!
Делай! Приноси плоды, достойные покаяния!
Отец однажды сказал мне, что Христос, уже будучи распят на кресте, до последнего момента ожидал Иуду с покаянием.
– Как же так, – недоумевал я, – у Бога нет времени, Иуда по замыслу Божию должен был исполнить предначертанное, дабы Распятый искупил своей физической смертью наши грехи.… У Бога нет времени, Он знает все наперед. А тут – некое состояние неопределенности – придет, не придет Иуда с раскаянием?
Отец смотрел на меня со своей улыбкой и ничего не говорил.
Когда мы ездили в паломническую поездку в Екатеринбург – на Царские дни, то в одном из монашеских поселений, уже не помню точно в каком, нам рассказали предание, что некий старец пророчествовал, что когда царевич Алексей искупается в местном Святом источнике, получит излечение от своей гемофилии.
Я опять ничего не понял. Какой же он пророк, этот старец, если не знал, что станет с царской семьей! Сказал отцу.
Он ответил мне примерно следующим образом:
– Будущее имеет варианты. В этом случае слово «когда» следует понимать, как «если». Если Алексей Романов искупается в Святом источнике, он получит исцеление. Если русский народ покается, он спасется – революция вовсе не была неизбежна. Если Иуда покается, помнишь? – он будет прощен.
…Ночь. Горят свечи, поставленные крестом. Передо мной гроб, в нем мой отец. Неподвижное лицо, иконка Спасителя на груди.
Я ли это? Я ли читаю Псалтирь, произношу частью загадочные старословянские слова? Я читал подростком гоголевского «Вия», как страшную сказку из далекого невежественного прошлого дикой страны! Мог ли думать, что открою эту Книгу сам – «высоко образованный» интеллигент?
Нет ничего страшного или противоестественного в чтении Псалтири над родным человеком. Когда меня сменяет в чтении сестра, я, влекомый глубоким чувством, подхожу ко гробу, берусь за его край, всматриваюсь в застывшее лицо дорогого человека, цены которого не предполагал.
Господи, да Ты кусок от меня отрезал!
Батька! Не на кого теперь переложить сомнения, ответственность, страхи. Я и не подозревал, какая это ноша – быть старшим. И ТОЛЬКО ТЕПЕРЬ НАЧИНАЮ ПОНИМАТЬ, КАКОВО ТЕБЕ БЫЛО В ЭТОМ КАЧЕСТВЕ! Каково, когда мы, безпечные сродники, не иностранцы, а близкие люди, свысока, посмеиваясь, безпрестанно обсуждали качества человека, много нас превосходящего, и прежде всего – по широте души!
Такой умный Вовка мужик, в Кремле бы сидеть ему, экая голова, да не тому досталась!
В нашей современной жизни мало кто хочет подчиняться, признавать верховство: родовое и духовное… но когда тяжко – как важно знать! – есть человек, который погладит по голове и успокоит. И ты к нему, пожалуй и не пойдешь, лишний раз, за утешением-то – гордый и глупый, но главное в сознании, что он есть.
Брат Юрий примерно то и скажет, когда его спросят на радио – кем был для вас отец?
– Кем? Я об этом прежде не думал. Просто папой. Пока он был жив, я был – сын.
Да, тогда мы были все еще дети, хоть нам и за сорок, и у нас тоже есть дети. Настало время самим быть старшими.
– Рота, слушай мою команду! Вперед!
И кто там должен знать, что у тебя с поджилками творится! Главное, чтоб голосок не дрожал. А то ведь не подымутся из окопа…
Не так задолго до смерти отец сказал:
– Спасибо, что ты мне спину прикрыл!
И он ведь знал, что я, даже прикрывая спину, не раз подумывал о том, как бы ненадолго отлучиться с этого поста. А иногда и смывался. И в это время, как знать, может статься, что бывший спортсмен Володя Михайлов пропускал очередной удар в жизненно важные места.
Три инфаркта! Батька, сколько рубцов персонально моих?
С этих пор, как ушел отец, все чаще делается жутко от мысли – а вдруг и теперь, ничему не научившись, по прежнему оцениваешь близких людей по каким-то собственным ложным ощущениям; не по тому, что они в виду имели, а по тому, что сам имеешь в виду и что в действительности является отражением черной части твоей души. Я ведь сильно на него искушался, на родителя. Тоже был из тех, которые не прочь подправить, подрихтовать, дескать – со стороны виднее! Так уж многие устроились, что повстречав незаурядную личность, тешатся мыслишкой: «Велик сей человек! Но я-то знаю – не тому голова досталась!»
Представляете, как здорово – пигмею приподняться над великаном. Особенно, милое дело, подловить его на слабости. То, что звери не прощают промашек вожакам, общеизвестно. Но мы, люди, здесь более жестоки неприметным для себя образом. И уж если улучим момент, то разорвем! Разорвем в клочья душу живую.
У отца было столько доброжелателей, сколько хватило бы, наверное, на целый дом Ветерана. В социальные приюты доброжелатели ходят редко. Но к отцу и ходили, и звонили, и писали. Они хотели поправить отца в его отношении к ИНН, воспитанию детей и чтобы он прилично выглядел, выступал на радио немножко реже и чуть на другие темы, а еще – неплохо бы навести дома порядок.
Один такой суслик не рекомендовал отцу поздно смотреть телевизор, потому что этому суслику утром на службу.
Совсем незадолго до отцовой кончины, задушив суслика, написал я такие строки:
…Перед сном, уже в постели, вдруг почувствовал… – душа моя, как отдельное что-то – тоскует и бьется во мне, будто стремясь вырваться на волю. Я лежал, чуть дыша, напуганный и умиленный. Потом неловко мыслями съехал на «житейское попечение» и все! – душа притихла.
Теперь и не знаю, было то со мной на самом деле или придумал. Но невольно, иногда, позову-прислушаюсь: «Ты здесь, душа?» Порой ведь такое унылое состояние безчувствия найдет – может она впрямь ухитрилась выскочить и улететь?. И зову, зову ее – душе моя, вернись в свою грешную обитель! И ведь отзовется, трепыхнется где-то за пазушкой, птичка моя!
Человеки последних времен – бедные мы, несчастные! Чувствуем, кто способен еще чувствовать – нету сил! Нет сил любить, прощать, нет смирения, невмочно склонить голову перед самыми близкими.
Я-то думал, что мое возвращение «блудного сына» – состоялось! Состоялось, когда пришел в церковную ограду. Но ведь и после, считая себя православным человеком, я вновь и вновь обижал своего родителя, «уходил» от него в страну далече из-за надуманной обиды; дулся, кололся, капризничал. И настоящее мое возвращение состоится лишь тогда, когда я по-настоящему покаянно склоню голову перед ним – своим батьком, как малым, но тождественным воплощением Отца Небесного и впрямь о-сознанно покаюсь: « Я согрешил перед тобою и больше недостоин, называться твоим сыном! Прости меня!»
Я написал эти строчки чистосердечно, желая при случае извиниться за очередную выходку, но так и не успел в этой жизни. Тяжело сознавать, но в любом случае говорить: «Поздно спохватился! Раньше надо было думать!» – не стану.
Не, ребята! – эти разговоры для тех, кто рай признает только здесь, на земле. Мои сегодняшние излияния тоже имеют глубокий смысл. Спаситель, по доброте своей неизреченной, ожидал раскаяние Иуды. А тот взял да и повесился! Не, это не по нашенски, не по-православному! Рыбак Симон, называемый Петром трижды отрекся от Христа, затем раскаялся и стал Апостолом.
В трудное время отец приходил и приходит ко мне. Сейчас, после его кончины, я грешным делом иногда возжелаю более явного посещения – вразумляющего сна или личного общения. Но это по грехам, по слабости.
Все книги в его библиотеке, многие в моей – из числа подаренных им, содержат на обложках, на титульных листах пометки о месте и времени приобретения и, почти всегда комментарии о впечатлениях по результатам прочтения. Собственно говоря, помимо его сорока с лишком общих тетрадок, в которых он фиксировал свою жизнь и мысли по поводу ее осмысления, к открывающим его личность записям можно причислить краткие, но чрезвычайно емкие по содержанию отцовские озарения, а также и даже мысли самих авторов тех книг, которые были отмечены отцовским карандашом в знак сочувствия, признания за собственные, тем более, что на полях он нередко помечал нечто, вроде: «Ах, как здорово!» или «Это следует обдумать».
В этом смысле моей земной жизни с гарантией не хватит, чтобы познать отца полностью УМОМ. Душой – более выполнимо.
Мне упала в руки «Проповедь через позор» священника Дмитрия Дудко, когда я безцельно и уныло водил глазами по книжным переплетам; открыл ее без особого энтузиазма, потому что уже пытался прочесть прежде, но книга тогда еще не произвела на меня впечатления.
На заглавном листе отцом начертано:
9 мая 2000 года
Спаси Господи!
Дорогие отцы помогают мне незримо в трудах на ниве трезвения.
Как трудно, как больно звать людей к личному покаянию в трудах и молитвах, особенно, если понимаешь свое ничтожество; более того – абсолютную несостоятельность в решении задач, которые попросту неразрешимы людьми, в основе несущими греховность.
Но звать-то надо, надо нести послушание! И отцы наши дают примеры дерзновения во Христе Иисусе.
Жив Господь!
Что для меня эта запись, бывшая, можно сказать, до поры выполнена невидимыми чернилами? Невидимыми для меня. Чтобы ее увидеть, понять и принять, необходимо оказаться в том состоянии, в котором я пребывал на момент ее обретения; будучи сам напоен уксусом от неближних, но близких, повторял евангельское: «Боже, на кого Ты меня оставил!»
Для того и открыты нам в Новом Завете человеческие проявления Спасителя, чтобы не показалось невозможным хоть в какой-нибудь степени двигаться за Ним.
Настало время, семя проклюнулось; я понял – Володя Михайлов тоже сильно страдал от (кажущейся!) неспособности помочь людям, особенно родным. От сознания собственной немощи.
Но разве он не помог?
В частности – мне.
В частности – именно сейчас.
– Не унывай, сынок! Мы это уже проходили! Я не имею возможности непосредственно с тобой переговорить, но ты же все понял! Три к носу, сынок!
– Какие дружные всходы дали посевы твоего отца! – сказал в беседе редактор «Православного радио Санкт-Петербурга» Владимир Уваров, имея в виду множество людей, открывших для себя с его помощью радость добротоделания, радость жизни во Христе Иисусе.
Какие дружные всходы дали посевы моего отца! – задумался я, имея в виду все новые и новые открытия в моей отдельно взятой душе.
Братья и сестры! Какие дружные всходы дают посевы Отца нашего Небесного!
Посмотрите, как здорово получается! Он дает нам Духа Святаго, мы в свою очередь сами обретаем способность «сеять разумное, доброе, вечное».
Опять банальность с точки зрения богослова!
А если с точки зрения мытаря, которому Господь по милости Своей неизреченной открывает путь к деятельному спасению?
Раз уж заговорили об отце Дмитрии (Дудко) и его замечательной книге, то позвольте привести оттуда выдержку, тем паче, что она подчеркнута моим родителем.
– Я наблюдал, как впервые побывав на беседе, многие меняли жизнь.
– И до сих пор ходят?
– Нет, потом отходят от меня, но не это главное! Главное – посеять!
На полях отцовская приписка: «Вот такой вариант!»
Да ведь это же и твой вариант, Владимир Алексеевич!
Гляжу на карту Новгородской области: на ней отдельные наименования населенных пунктов снабжены дополнениями в скобках. Например, Михновичи (нежил.). Это означает, что была прежде такая деревня Михновичи, но теперь она нежилая. Если лететь над этими (нежил.) на вертолете, что лично мне довелось исполнить неоднократно по службе, в составе комиссии совершая облеты нефтяной трубы БТС, то глазу открывается идиллическая картинка – две-три коробочки крестьянских изобок, будто художником вписанных в буйство природы. Если летишь не в первый раз и уже способен видеть детали ландшафта, то, пожалуй, может смутить какая-то размытость контуров дорог, ведущих к домикам, заросшие бурьяном огороды, какое бы ни было отсутствие человеческой жизни внизу.
При хорошей погоде видимость сверху составляет несколько десятков километров вокруг. Не в глухой тайге, а на родимой Новгородчине, в северо-западном центре России двадцать первого века что-то как-то незаметно сделалось в смысле крестьянской деятельности. Темные кроны перезрелых сосен и елей в девственных глубинах лесных массивов и, где коричневатые, а где подернувшиеся нежной зеленью, проплешины лесозаготовок – это уже вдоль дорог, где хвойный лес, да березовый баланс сподручно и прибыльно можно завалить и вытащить. Под бортом винтокрылой машины тридцатиметровой ширины рваный рубец на теле земли; протянулся четко с востока на запад , к потребителю – трасса Балтийской трубопроводной нефтяной системы.
Прадед мой – Ефим Михайлович Еграшов «подарил» свой дом сельсовету, а детям своим наказал поменять место жительства и фамилию. С тех пор мы уже Михайловы.
В документах Окуловского райисполкома по лишению граждан избирательных прав имеется дело Еграшова Ефима, проживающего в дер. Михновичи, Заручьевского сельсовета, Окуловского р-на, датированное 1930-31 гг.
Впервые Еграшов Ефим был лишен избирательных прав в 1926 году "за лоточную торговлю". Неоднократные обращения в различные инстанции, в президиум Боровичского окрисполкома, Торбинского райисполкома в 1930 году с просьбой о восстановлении в избирательных правах не были удовлетворены. В выписке из протокола № 20 от 3-4 августа 1931 года записано: "Еграшова Е. лишить избирательных прав в силу "а" и "б" ст. 14 Инструкции Всесоюзного Центрального Исполнительного Комитета".
В деле имеется характеристика на кулацкое хозяйство Еграшова Ефима, дер. Михновичи: "...В 1922 году открыл... мелочную лавчонку в своем доме, где имел продукты, мануфактуру, сахар, чай... Таким образом торговля длилась до 1929 года, а патента не было совершенно. А потому, на основании этого группа бедноты сельского актива от 17-ого марта и расширенного пленума сельсовета от 18 марта Еграшов и его жена Ефросинья, 64 лет, лишены избирательных прав, а поэтому им было дано твердое задание по весеннему севу, которое он не выполнил, и сейчас находится под стражей в Окуловке, а семья его – жена живет в деревне Михновичи, а сын Алексей неизвестно где находится".
Сведения из архивного отдела Государственного архива Новгородской области.
P.S. Что касается сына Алексея, то он тогда скрывался на эстонском хуторе, на озере Вялое. Это он теперь неизвестно где находится, хотя надеюсь и верю, что отец его вымолил у Господа. Он был уверен, что вымолил. Возможно ему и здесь что-то было открыто.
19 августа 2004 года. Преображение Господне, Яблочный Спас.
Мы с отцом пеше (а иначе не получится) добираемся из Высокого Острова в Михновичи – Еграшовскую вотчину.
Плутали-то мы плутали, да и не только в лесу, но больше на вырубах – безчисленных просеках, густо заросших малинником, с которого, походя, утешились сладкой ягодой. Лишь прочитав 90-ый псалом, вышли на едва различимую в кустах и молодом березняке колею – не автомобильную, а еще ту – тележную; по ней на поле непаханое-неторенное, покажи которое крестьянину тогдашнему еще – подивился бы безхозяйности; а по полюшку заброшенному, обливаясь потом, приблизились к БЕС-перспективной деревне – Михновичам (нежил.).
Картина прекрасная и вместе с тем страшная открылась нам.
Тишина. Солнце, еще жаркое, поднимает ароматы из разнотравья к небу для Ангелов Божиих, наверное – здесь ведь уже давно пустынно. Ветви яблонь буквально ломятся от плодов. Мы перешли ручей, поднялись в гору, путаясь травой, которая и здесь выше головы. Наверху, на горе под одиноким телеграфным столбом «зеленка» большущим пятном вытоптана, какие-то перья валяются.
– Медвежья лежка, – сказал отец. В его голосе одновременно и радость Тарзана, возвратившегося к себе в джунгли и горечь неизбывная. Что же мы натворили – по деревенским улицам медведи бродят!
Да, во всех этих (нежил.) раньше мычали коровы, бякали бараны и овцы, звенели детские голоса. Нежил. – другое имя нашего предательства.
Так чего, вешаться теперь что ли?! Ни в коем разе!
Принесите плоды, достойные покаяния! Так заповедано нам Святыми отцами.
– Принесите плоды, достойные покаяния! – многократно повторял отец в беседах – на радио, в залах и в общении с собственными детьми.
Почему-то сейчас его сильно интересовал колодец, с которого прежде брала воду вся деревня. Он долго и безрезультатно лазил в зарослях травы и кустарника; я, измученный длительным переходом и на правах младшего, ни за что не ответственного, тащился следом, про себя уже бурча и втихомолку опасаясь медведей и змей.
Колодец мы так и не нашли.
– НЕ ПУСКАЕТ, – сказал отец, – ПОКА НЕ ПУСКАЕТ. Ничего, сынок, Бог даст, найдем в следующий раз.
Больше мы с ним в Михновичи вместе не пойдем. Но теперь я, памятуя, что отец был заметно огорчен неудачей, считаю своим долгом, совершить повторную вылазку к родовым местам и отыскать его – источник воды живой. Хорошо бы с братом.
Я о том сроднику заикнулся:
– Виктор, а мы вот, может, когда с Юрой в Михновичи подадимся!
– Ой, не советую, – покачал головой вдругорядь один потомок Еграшей, живущий, кстати, и теперь в окуловских краях, сбежавший-вернувшийся на малую родину из Питера от водки и карьеры, – заплутаешь на вырубах, дооолго не выберешься!
– Впрочем, – после паузы, –… ты меня попроси. Я… может… и схожу с тобой.
Еграши, Еграши! Наша малая родина не отпустит нас, если мы еще на-род, даже если мы – у-роды, лишь бы не вы-родки!
Боже, какой я был прежде глупый, что томился и скучал, оказавшись хоть чуть надолго в уездной глуши! Я и теперь томлюсь, но уже от невозможности объяснить – сыну своему очарование «глубинки».
Поле, русское поле,
Светит луна или падает снег,
Счастьем и болью,
Связан с тобою,
Нет, не забыть тебя сердцу вовек.
Иногда размышляю – какие шансы развиться в личность у моего отроча, не прошедшего в силу разных причин той детской вольницы, которую помню навек. У него были, конечно, весна и лето, лес и река. Так ведь в настолько куцем варианте, что мне жаль его – одинокого (по грехам моим) отпрыска, коротающего быстротечное время в своей комнате посредством нынешней «бум-бум-музыки» и компьютера. Но, вот слышу умиленно, что после современных ритмов он заводит «Прощание славянки», затем доносится лиричный проигрыш и нежный тенор задумчиво выговаривает: «Эх, дороги, пыль да туман, холода, тревоги, да степной бурьян…», а мой «тинейджер»… он подпевает!
Что и откуда-то знает он про мое поле?!
– Хочешь того или нет, – говорил отец, – но ты мой сын. А сын наследует отца!
Я иногда в повороте головы Витальки чую, что он – Еграш. Точнее объяснить не смогу. Да и нужно ли?
Жизнь меняется в своих внешних проявлениях, а суть остается прежней, – это тоже цитата от Михайлова-отца. А значит, не стоит отчаиваться!
09 августа 2006 года
Я, поворочавшись, наконец пристроился на жестко ухабистой постели, укрытый старым, до потери цвета вытертым полушерстяным одеялом, в «домике дьячка», в отцовой «келье». Определение «келья» взято в кавычки, да может и напрасно – не быв в полном смысле слова монахом, отец нес послушания и обеты, равные монашеским; комфорт, уверяю вас, здесь еще тот! «Домик дьячка» – название точно уже условное; он был им много-много лет тому назад, до Великой Октябрьской революции, после чего менял свое функциональное назначение – здесь располагался сельский совет, а в последнее время Заручевская библиотека; дом большущий, двухэтажный и тогда добротный, а в наше время он сильно обветшал и покосился.
Кавычки можно было бы снять, если бы в храме Смоленской Богородицы регулярно проводились богослужения, а в доме действительно жил дьякон со своим семейством.
Раньше в двух храмах этого села: деревянном – Николушки Чудотворца и каменном – Смоленской иконы Богородицы служили 5 священников. В 1927 году регулярные богослужения были прекращены, а в 1935 с попами на селе покончено вовсе. В декабре 1937 года расстреляли пастыря доброго – протоиерея Николая (Озерова).
Нынче, в эпоху свободного вероисповедания, дьякон – немыслимая по штату роскошь для исчезающей деревни, где осталось в живых 32 человека, из которых более половины проходят ускоренную подготовку для отправки на тот свет, точнее за его пределы – ведь они пьют горькую. Впрочем, может быть Господь решит иначе, пьют-то люди от отчаяния и по чужому наущению. Ох, и настрадались они, доложу я вам!
Завтра в Высоком Острове – восточном конце некогда крупного села Заручевья престольный праздник. Приедет из Угловки отец Игорь, отслужит единственную в церковном году Божественную Литургию.
Как могли, мы готовились к этому дню – выполнили кой-какие посильные строительные работы, направленные не столько на восстановление церкви, сколько на ее сохранение – лишь бы не рухнули стены, чтобы уберечь то, что осталось; навели внутри какой ни то порядок.
Каждый год Литургия служится здесь, КАК В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ.
Каждый год Литургия служится здесь, КАК НАЧАЛО возрождения храма и деревни, приходской жизни.
Здесь нет никакого противоречия.
КАК В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ: потому что мало нас, потому что слишком часто умирают люди, несмотря на то, что их совсем мало – вроде и умирать-то уже толком некому.
Вот и отец ушел, а с ним опять ослабла надежда. Укрепи, Господи!
Слишком зависимы мы от внешнего мира – не дадут автобус, значит не приедут угловские и окуловские православные; служить станет почти не для кого. Если выпадет Престол на воскресный день – не приедет батюшка, ему и так две обедни служить приходится, да в разных еще местах.
КАК НАЧАЛО – потому что дальше ехать некуда, в прямом и переносном смысле. Из Высокого Острова заросшие лесом дороги ведут только на выруба, живых деревень там уже нету.
И сказал сию притчу: некто имел в винограднике своем посаженную смоковницу, и пришел искать плода на ней, и не нашел; и сказал виноградарю: вот, я третий год прихожу искать плода на этой смоковнице и не нахожу; сруби ее: на что она и землю занимает? Но он сказал ему в ответ: господин! оставь ее и на этот год, пока я окопаю ее и обложу навозом, - не принесет ли плода; если же нет, то в следующий год срубишь ее. (Лк, 13,6,7,8,9)
Деревня Высокий Остров – это символ. Это образ сегодняшней Руси. Это ВЕСЬ – место, где люди, опустившись в своем духовном состоянии, не имеют права, да и сами уже не желают существовать далее, но «не стоит село без праведника» – в покосившемся домишке доживает свой век и не может умереть без Воли Божьей бабушка Женя.
И уже второй год на возстановлении церкви с нами трудятся мальчишки – четырехлетний Тихон, шестилетний Фаня – Феофан, десятилетний Феодор.
Мы – это несколько заезжих горожан «из интеллигенции».
На нас косо смотрят местные жители, потому что не понимают – для чего мы здесь и в глубине души злятся на людей, которые делают то, что вообще-то должны делать они сами.
Пожалуй, они не прочь поверить в наши лучшие намерения, но над их жизнями так надругались представители нашего же – «образованного» сословия, что они предпочитают при случае обдурить городских жуликов – вытянуть из нас что-то в обмен на обещание когда-нибудь помочь на храме.
Некоторые, впрочем, помогают. Сегодня Федор – бывший десантник, потерявший питерскую прописку и вернувшийся в село к матери, чтобы пропивать ее пенсию; местный авторитет, пришел и предложил: «Давай помогу, пока не совсем пьяный!»
Я лежу лицом к стене. Она обита картонками от пищевых коробок, завезенных «с Большой земли» автолавкой. Картон прикреплен к стене множеством гвоздиков, пробитых через кусочки кожи.
Каждый из этих гвоздиков вбит моим отцом. Каждый из них – память о нем; и мне не уснуть, пока все не сосчитаю.
Старый дом по ночам полон звуков – даже при безветренной погоде. В деревянных углах громко, как из патефонной трубы, шуршат-скребутся и жуки, и мыши; покосившаяся крыша издает вообще оригинальные шумы.
Я не их, а погрешить унынием боялся, когда остался здесь один на ночлег. Опасался, что на мое одиночество наложится отцовская «незавершенка», утверждая крах дела, в которое он верил и которому служил. И вовсе ни причем здесь старое кладбище, расположенное через дорогу напротив, оно для меня теперь источник не опасности, а утешения.
Но пока тоски нет. Мысли – это да, это серьезно! Они переполняют меня, они настолько овладевают мною, что я всерьез опасаюсь – по силам ли они моей бедной головушке? Сколько ею передумано, переосмыслено! Как все способно перевернуться внутри по молитвам близких людей!
Несколько лет назад мы наспех приехали сюда вместе с братом, уступив отцовским просьбам. Он водил нас на кладбище – к обретенной лишь недавно дедовой могиле, заставлял креститься на ней и повторять какие-то странные слова; показывал воссоздаваемый храм, где пришлось лезть за ним на самую верхотуру, чтобы посмотреть вблизи недавно установленный куполок с крестом, парящий над голубыми далями – вроде, действительно, живописными – так ведь красоту в багажник не положишь!
Тогда мы откровенно скучали, ожидая подходящего момента, когда можно будет прыгнуть в машину и умчаться с этой гибнущей глуши назад в свой город, оживленный новыми возможностями перестройки.
Я вернулся в «гибнущую глушь» по доброй воле, потому что понял, что подлинная жизнь начинается отсюда. Я один в чужом, старом доме – Еграшонок, отставной козы барабанщик в армии Трясогузки. Теперь отец оставил меня, умчался, честно отработав свой выход.
Как же тебе было тяжко, отец! Насколько тяжко, если мне так нелегко, а ведь я иду за тобою след в след, по уже проторенной тропке.
Пришла-таки, зеленая!
– Эй! Слушай, папаня, это же все нереально! И кому нужно? Ведь завтра на службе не будет почти никого из местных. Кому?!!
– Тебе!
– Делай хоть что-нибудь, сынок! И три к носу! Чем ты рискуешь, собственно говоря? Тем, что без тебя где-то что-то потребят?
Я осторожно, щадя бока, переворачиваюсь на лежанке. А, впрямь! – чем я рискую? Тут я хоть себя маленько уважаю.
– Ладно, Владимир Алексеевич, прорвемся! Уговорил!
– Ибо, хочешь, не хочешь, а помирать-то все равно придется! – звучит в ночном эфире ироничный голос отца, завершающего беседу «О смысле жизни», – Братья и сестры, я закончил объявленную тему, телефон прямого эфира – триста восемьдесят семь ноль четыре одиннадцать... Милости просим, звоните, задавайте вопросы…
За окном светлеет, в верхушках старых берез на кладбище проснулся ветерок. Интересно, спал я или нет сегодняшней ночью?
Тоже август, но 1962 года
После окончания сельхозинститута отца, маму и годовалого Юрку распределяют в поселок Новосельский Старорусского района Новгородской области.
Эх, авторемонтники!
Молодцы работники,
Старому металлу молодость даем,
Режем-точим-варим,
Жизнь машинам дарим,
И работе этой сердце отдаем!
Эту песню сложил отец. Он пел ее со сцен Домов Культуры в разных районах, куда они ездили с заводской самодеятельностью. Отец и мама действительно отдавали сердца работе. До поры работа была смыслом жизни отца и ему доставало такого смысла. Но мистически полная формула «церковь – семья – работа» была трагически сокращена и перевернута. Получилось «работа – семья», причем дефис стал знаком минус. Отец вроде бы и не хотел исключать семью, но «горел» на работе. А работа минус семья, да без церкви… – неважнецкий результат получается! Вопрос времени.
Короче, когда отец стал директором завода, сменив на этом посту оплакиваемого всеми посельчанами внезапно умершего Петра Ивановича, то развил бурную деятельность – и на производстве, и в общественных начинаниях, уже в качестве человека, облеченного властными полномочиями. Дела совершались и в самом деле великие – был построен стадион, стрельбище, на всю область гремела заводская самодеятельность – если какое событие, то весь поселок садился в специально заказанные автобусы и ехал «болеть за своих» – неважно, хоккей это или смотр песни и пляски.
Казалось бы – чего плохого в тех трудах и достижениях? И почему все это рухнуло в одночасье?
– Без Бога все прахом пойдет! – часто повторял отец, прозрев.
В газете «Новгородские ведомости» послеперестроечных времен была заметка об этом поселке. Неглупый автор правдиво изложил современное положение: на авторемонтном заводе – градообразующем предприятии (как принято выражаться о производствах, обеспечивающих работой и доходами основную массу населения) жизнь ныне чуть теплится. Рабочие, брошенные руководством на произвол судьбы, пьют жидкость для разжигания каминов, изготовленную в славном Питере, на Кировском заводе. Раньше там делали танки и «Кировцы», а здесь – в поселке Новосельском, на заводе, не было отбоя от заказов по ремонту автомобильной и сельскохозяйственной техники.
Не так давно посетил я проездом родной поселок Новосельский, упросив своих спутников свернуть с трассы к директорскому, нашему когда-то, дому. Там, на лавочке под сенью зеленых древ уютно устроились двое мужичков с понятным намерением «уговорить» бутылочку, поскольку жизнь не задалась, а деньги откуда-то нашлись.
Они подозрительно уставились на нездешнего интеллигента с фотоаппаратом на груди и влажными от эмоций глазами. Узнав, кто я такой, только что обниматься не полезли:
– Владимир Алексеича сынок! Да нас твой батька самбе обучал!
Самба – то не танец, а вид борьбы – самозащита без оружия, самбо.
Самбистами они, вижу, не задержались. Зато носы изрядно красные, с прожилками. Все верно в газете – завод «лежит на боку», женки кормят семью с огорода и родительской пенсии, а мужики… мужики недоумевают – кто виноват и что делать? Пьют. Все на ту же родительскую «пензию» и с огорода. На скамеечке, на газетинке хлеб, редиска и жестянка давным-давно мною позабытого на вкус «Частика в томатном соусе», неаккуратно вскрытая подручным инструментом.
– Андрюха, выпей с рабочими!
– А как дружок мой, Мишка Рыбин?
– Мишка-то? О, недавно новую «девятку» купил! В порядке!
Наверное, у Мишки ларек.
Мы выезжаем на дорогу, ведущую в сторону райцентра Холма. Я еще прошу ненадолго тормознуться перед мостом через Порусью – реку моего детства.
Смотрю сверху – как сильно она обмелела! А вон старые деревянные сваи торчат из воды – на них мы расставляли снарядные гильзы, найденные в лесу и расстреливали их камнями. Рядом остатки небольшого омута, в котором чуть не утоп – меня вытащили брательник Юрка и Колька Пугачев, его приятель. В его темную воду сейчас забросил удочку какой-то незнакомый мужик.
А вот раньше я всех знал на поселке! И меня все знали, директорского сынка. Я был уверен тогда, что меня все любят и все мне рады. Вот ведь детский идеализм! Припоминаю, что в первые школьные годы часто грезил, как приеду в Новосельский большим начальником, на красивой машине и как все мне будут рады – и тетя Валя Блинова, и семейство Тюниных, и все-все слесаря с папиного завода.
Они выйдут как раз сюда, к мосту – с оркестром – у нас ведь был свой заводской оркестр, а после все по очереди будут приглашать меня к себе домой, чтобы попить чаю с конфетами. С «барбарисками», о желейных я в те времена и не мечтал.
Почти сбылось! Андрюха, выпей с рабочими! Ох, уж эта проза бытия!
А вдруг они меня, правда, все тогда любили? За что меня было не любить – я был очень миленький, я-то их всех любил! Бывало, с утра начну обход поселка, босыми ногами шлеп-шлеп по дорожной пыли – из каждого окна меня кличут: «Дюхон, как дела? Заходи в гости!» Сладко вспоминается детство – время уверенности в хорошем, в том, что тебя любят, отчего мир сказочно прекрасен.
Я сажусь в «тридцать первую» «Волгу». Для девяностых годов и поселка Новосельский это достаточно «круто». На приличествующем расстоянии уважительно, но, увы! – без оркестра, застыли закончившие с посиделками «самбисты». Они жаждут доступного их уровню чуда – вдруг у «большого человека» для них «что-нибудь» имеется.
Простите, мужики! Это не ко мне.
Как же вам помочь, мужики?
Отец построил здесь когда-то новый завод, но в поселке и тогда не было, и теперь нет церкви. Ему удалось всколыхнуть поселковое житье своей энергией, но толку-то!
Без Бога все прахом пойдет!
А ведь отцу «самбо» тоже боком вышло. Было дело в Боровичах. В городе, где жила Мария – будущая игумения Таисия. «Аз есмь с вами…» А меня отец шибко выручил, уберег от нехороших последствий, поднаучившись уже немного сам себя сдерживать. Я о том случае выше вскользь уже помянул, а теперь расскажу подробнее.
Приехал он ко мне в Новгород, в гости. Спустились мы в магазин, купили покушать и возвращаемся, заходим в парадное. Парадное – это слово из Питера и прежних времен. В моей хрущобе – это подъезд, который изрядно, гм, «уделан» «добрыми людьми», если использовать лексику булгаковского лже-христа. Как раз навстречу нам и попались два таких «добрых» человека, на ходу застегивающих пуговицы. Они шли, слегка покачиваясь, в хорошем по случаю оправки настроении.
Мы столкнулись на тесном крыльце – они оттуда, а мы навстречу. Один, поскромнее, быстренько соскочил, а другой… вступил в дискуссию.
– Чем ты недоволен? – спрашивает с ухмылкой, видя выражение моего лица.
Отец мне говорил, что в минуты сильного гнева он сам себя боялся – правая рука, по его выражению, «наливалась свинцом», а Гадаринский бесноватый, известно! – рвал цепи, будто нитки.
Я, может и не так силен, как родитель, и кулаки у меня, можно сказать, изящные, но в особых случаях тоже «не подарок». Тем более, что осквернитель моего «парадного» безпечно стоял на краешке бетонного крыльца на расслабленных ногах. Страшно подумать, что было бы, если бы я его ударил или даже чуть подтолкнул. Перила сзади были отломаны другими «добрыми людьми»… То-то бесам радость!
Отец хорошо знал «еграшовскую специфику». Если бы он сейчас сделал сам любое неосторожное движение или как-то прокомментировал ситуацию, взведенная пружина сработала бы. Головой об асфальт с падением назад – черепно-мозговая травма тому мужику обеспечена. И Еграш моментально нашел правильное решение:
– Иди, иди отсюда, – зашипел-зашептал пьянице, косясь на меня, готовый схватить сына за руку и этим хоть чуточку смягчить последствия.
Как ни странно, такая осторожная линия поведения больше подействовала на меня, нежели на того балбеса. Он еще что-то бурчал, а я уже был обезврежен.
– У меня маленький сын, – почти благодушно говорю тому человеку, – почему он должен наступать в твои лужи? Мне за него обидно!
Опять же удивительно, но пьяницу слова, сказанные по-доброму, чувствительно задели.
– Извини…Прости... Простите меня.
Бог ведает, возможно, что он не сразу, но все же понял, от какой опасности только что был избавлен. А может стыд проснулся. Бог ведает!
А сколько раз не оказывалось рядом человека, который удержал бы молодого, безшабашного Володю Еграша от припадков тоск
